Новые доменные печи, не имевшие теперь проблемы древесины и хрупкости древесного угля, растут ввысь. Начав с 4 метров, они достигли 6 метров в высоту к концу XVII века. В Англии с ее коксом они вырастают до 12 метров, а вскоре до 17,18,20 метров. Сдвиг затрагивает и производственное единство. Способ Дерби на первом этапе покорил район Шропшира, где расположен Коулбрукдейл. Отныне Бирмингем, опиравшийся на ресурсы Шропшира, уже не зависел от шведского железа. Около 1750 года начинается расцвет Мидлендса. На 250 кв. км находится богатый бассейн, где сосуществуют 65 угольных пластов (мощностью в 287 метров), руда (30 % содержания металла, 36–40 % — близ Дадли, между пятым угольным пластом и шестым, который к тому же является основным), глина и сульфиды (иначе говоря, сырье для флюсов). Эксплуатация каменного угля началась в Венсбери (25 тыс., затем 70 тыс. тонн в начале XVIII века, распространилась к востоку, на юг и в западном направлении) (Кингсвиндфорд и Хэйлсоуэн). Добыча руды возросла с 7–8 тыс. тонн в начале XVIII века до 60 тыс. тонн к концу века. Во 2-й пол. XVIII века Южный Стаффордшир соединился с Мидлендсом, затем с Южным Уэльсом, который вскоре их обогнал. Две первые уэльские домны, изначально гиганты, в Даулэйз и Сифартфа датируются 1759 и 1765 годами (по Морису Леви-Лебуайе).
Первые шаги XIX века начались отсюда. И тем не менее тихая революция 1720–1760 годов не сразу сгладила последствия падения традиционного производства из-за нехватки леса. Вот доказательство того, что даже в Англии, даже в 1760 году старая экономика продолжала доминировать. Производство будет снижатьсядо 1757 года(1757-й: 10 тыс. тонн чугуна, 12–15 тыс. тонн железа, треть общего потребления). С 1757 по 1806 год, за 49 лет, производство чугуна возрастает с 10 до 260 тыс. тонн. Увеличение как минимум в 26 раз за полвека — это и есть индустриальная революция. Вот еще доказательство, что вплоть до 1760 века даже в Англии продолжает существовать старая экономика. До самой середины XVIII века промышленность не испытывала недостатка в энергии. Вполне хватало воды вкупе с мускульной силой человека и животных и с помощью ветра (мощные мельницы, иначе говоря, ветряные с вертлюговой крышей датируются концом XV века). Рядом с шахтой, а значит, в тесной связи с металлургией, родилась паровая машина, символ новой эры. Оставим Дени Папена с его искусными опытами 1690 года, скорее спекулятивного, чем утилитарного порядка, в среде, которая оставалась глухой. Необходимостью была шахта с ее затоплениями, с ее насосами, а с конца XVII века и с огневыми насосами. Паровая машина Савари была запатентована в 1686 году. Ее отдача была низкой, применение опасным. Машина Ньюкомена (квакера, как и Дерби), запатентованная в 1705 году, очень медленно будет вытеснять машину Савари. Предыстория паровой машины покрыта мраком, но настоящая паровая машина, которая изменит лицо мира, еще впереди. Она будет связана с потребностями уже не только шахты, но и первых крупных мануфактур. Джеймс Уатт, Мэтью Боултон, Джон Уилкинсон: в 1769–1796 годах паровая машина родилась благодаря соединению их усилий. Она открыла дверь в Новую Эру.
Общеизвестно, что индустриальная революция связана с текстильным производством, точнее, с хлопчатобумажным. Как и в металлургии, революция подготавливалась в мозгах, она делала свои первые шаги на нескольких экспериментальных предприятиях. Она удалась парадоксально сама собой — Франсуа Крузе это очень хорошо показал — за счет самофинансирования, получив вливание капитала, накопленного крупной колониальной торговлей, в результате малоподвижности раздробленного рынка, позволявшего долгое время существовать наслоению различных технологических эпох. Английская индустрия, которая в 1760 году работала по технологии XIX века рядом со средневековым ремеслом и реализовала продукцию по ценам 1760 года, представляла собой восхитительную фабрику капиталов. Неповоротливость раздробленного рынка — наследие прошлого, и его выживание в течение полувека обеспечат английской индустрии почти без поддержки извне рывок вперед.
Тогда великий Джон Кей, не получивший, слава богу, классического образования сын суконного фабриканта из Колчестера, в 1733 году в возрасте 29 лет изобретает знаменитый челнок, названный позднее «самолетным челноком»! Тем самым открывается решающий период. Технологический прорыв челнока Кея породил ряд проблем. Качество нити явно отставало. Повышение требований к нему вызывало и другие. Взрывная волна, произведенная изобретением челнока Кея, в благоприятной среде стала фейерверком Новой Эры. Четыре колесика, нить, связанная с рычагом, которым манипулирует ткач. За челноком последовала вязальная машина. Потом — чулки, нить, Аркрайт. Потребовалось слишком большое количество ниток, что привело к их нехватке. Начиная с 1735 года цена хлопка возрастает. В 1760 году Роберт Кей, сын Джона Кея, изобрел корпус, ставший прообразом станка Жаккарда. «Дженни» Харгривса была собрана в 1763–1767 годах. Революция перестала быть уже только квалитативной. Она уже не ограничивалась выдвижением идей, она глубоко проникала в вещи. Прядильная машина Кромптона 1779 года — это уже Новая Эра. Процесс пошел. Отныне ничто уже не заставит его отступить.
Но все это только в Англии. И все-таки, хотя инициатива поначалу была исключительно английской, эта великая революция XVIII века, несмотря на часто упоминаемую разобщенность старой эры, по-видимому, первоначально почти немедленно взволновала половину севера Франции и Нидерланды, т. е. технологически развитый регион континента. В пять лет с десятилетним интервалом Франция, привилегированная часть континента, следует этому ритму. Один пример: «’’Дженни” Харгривса была разработана в 1763–1767 годах, Холкер-сын вывез одну из Англии в 1771 году и велел скопировать во многих экземплярах в Руане и Сансе; Морган ввел ее в Дуэ в 1773 году, и она распространилась в деревнях от Дуэ до Нима.» (Морис Леви-Лебуайе).
Вплоть до 1790 года индустриальная революция была европейским, направляемым Англией предприятием. Французская революция, сокрушившая капитал, рассеявшая элиту, отвлекшая умы от сущности, обрекая Францию, а потом и континент на продолжительную заурядность, сделает тем самым бизнес почти исключительно английским.
* * *
И все же была отрасль, где континент и Франция преуспевали в течение всего XVIII века, отрасль соединившая прошлое и будущее, Восток и Европу и лучше любой другой деятельности определяющая жизненные рамки: производство ситца.
В середине XVIII века совершенно новая индустрия находилась на самом взлете. В 1760 году 21 мастерская находится во Франции, 7 — в Женеве, 15 — в Мюлузе (который еще не был французским) и только 1 — в Манчестере. Подобная аномалия легко объяснима. В Англии в середине XVIII века прядение, ткачество и набивка уже были естественными этапами дешевого текстильного производства. «Но на континенте, несмотря на некоторое сходство, хлопчатобумажные ткани были роскошью; их потребление начиналось с ситца, материи дорогостоящей, набиваемой с доски и раскрашиваемой кистями, мода на которые произвела фурор в XVIII веке, заменив собой пристрастие рафинированной публики к шелкам броше, линонам[103] и батистам» (М. Леви-Лебуайе). Индустрия почти независимая от естественных условий, всем обязанная человеку и ничем — вещам. Миткали, которые использует ситцевое производство, легко, соответственно своей цене, переносят транспортировку и задержки. Доставляли их издалека. В 1785 году французские ткани составляли только 20 % национального потребления. «Остальное шло из Индий, 500 тыс. штук путем прямого импорта, 300 тыс. штук путем закупки на иностранных складах». Оборудование нехитрое: «гравированные деревянные валы, столы, несколько подвалов. двигательная сила ни к чему». «От рисовавших эскизы художников, таких как Ж.-П. Юэ, Линге, Жергон, Портале, Прево или Мален-отец, не требовалось личного присутствия, атмосфера мастерской, — тонко подмечает Морис Леви-Лебуайе, — отнюдь не идеальное место, чтобы создавать сельские сценки, характерные для счастливого искусства XVIII века. Мастера, которые пускали в дело эти рисунки, тоже были весьма немногочисленны: 1000–1500, быть может, человек около 1750 года, едва ли 25 тыс. человек к концу века; граверы и колористы, рисовальщицы и набойщики — все были мэтрами в искусстве, дававшем им возможность выбирать себе место жительства и работы».
* * *
Миткаль на 80 % шел из Индии. Ситцы могучего XVIII века уже архаизм, который легко развеял XIX век. Соединяя Восток и Запад, ставя Европу и Индийский океан в последний раз наравне, они свидетельствовали о торговле между равными, они были современниками начавшегося процесса деиндустриализации мира на пользу Европе, процесса только что начавшегося, которому было еще очень далеко до завершения.
Фредерик Мауро отнес примерно к 1730–1750 годам поворот, утвердивший силовые отношения в Индийском океане и заменивший торговлю между равными, прежде всего унаследованную голландцами примерно в 1600–1620 годах у оттесненных португальцев, торговлей, которая отныне выкачивала для Европы восточный капитал. Между 1740 и 1760 годами платежный баланс Индийского океана, традиционно бывший в XVI–XVII веках неблагоприятным для Европы, продолжает быть неблагоприятным и для Азии. Этот поворот соответствует сдвигу в эффективности общей для Запада техники и массированному приходу англичан в Индийский океан.
