Я очень желал, чтобы мать приехала на мою свадьбу, тем более что мы снова сблизились во время моего пребывания в Англии, но она не спешила с ответом и, по-видимому, не была готова к возвращению в Порту. Перед моим отъездом мы решили, что лучше сыграть свадьбу без нее. Я уверил мать, что мысленно мы будем с ней, а ее благословения будет вполне достаточно.
Мы поженились в церкви Сан-Бенто: я уступил Франциске и согласился дать христианский обет — как и тысячи португальских евреев до меня. Среди приглашенных были Луна, Бенджамин, Жильберто, сеньора Беатрис и бабушка Роза. Не сдержав слез во время церемонии, бабушка позже назвала меня негодяем, за то что я не пришел к ней с Франциской и не спросил ее благословения.
Но я притворился, что не понимаю, и ничем не выказал свое раздражение.
Наш первый ребенок родился 28 февраля 1814 года. Роды были трудными, и Франциска провела в постели несколько недель. Мы назвали дочь Грасой в честь Грасы Оливейра.
Первое время, лежа рядом с женой и новорожденной дочкой, я ловил себя на мысли, что мне хочется раствориться в них обеих. Это, как я позже понял, одна из самых великих тайн страха смерти, поскольку если бы смерть означала слияние с тем, кого любишь — например, с одной из моих дочерей — я бы ничуть не боялся умереть. Но прекращение земного существования без воссоединения с тем, с кем ты был связан любовью при жизни, всегда казалось мне ужасной несправедливостью.
Эстер родилась ровно через год, седьмого марта 1815 года. На этот раз роды оказались еще болезненнее и привели к осложнениям: Франциска страдала от приступов ярости и меланхолии. Почти два месяца ее даже не заботило, жива Эстер или нет. Я не мог доверить ей также и Грасу, поскольку два раза она нападала на нее в порыве гнева.
Сердечный друг, на котором я женился, превратился в злобную Медею. Ее шелковистые волосы напоминали теперь спутанный клубок, словно бы исходящая изнутри ярость выжгла их. Я нанял кормилицу для Эстер, а поскольку самому мне было неприятно поить Франциску слабительным, которое прописал врач, или прикладывать ей проклятые пиявки, за ней ухаживал Бенджамин. Все это время сей добросердечный человек приходил в наш дом, чтобы помочь мне присмотреть за Франциской и за детьми.
В периоды просветления жена постоянно плакала от ужаса и раскаяния, и я проводил с ней много часов, пытаясь переубедить ее.
— Не покидай меня, — сказала она однажды умоляющим тоном, судорожно сжимая мою руку. — Пожалуйста, Джон, я не вынесу этого.
— Я никогда не оставлю тебя, — ответил я, но из-за моих опасений за наше будущее это обещание прозвучало неискренне. Я накинул на нее шаль и тихо напевал ей, пока она не заснула.
Нет нужды говорить, какие настали трудные времена — настоящее испытание для нашей любви. Мне стыдно признаваться, но иногда моя любовь к ней слабела по вине страха и возмущения.
Я убежден, что успокоительные средства в итоги спасли ей жизнь и сохранили рассудок. Как только болезнь отступила, она вернулась ко мне.
Перемены стали очевидны однажды вечером, в мае. Она сама пришла в мою старую спальню. В это время я пытался успокоить Эстер, которая кричала так сильно, что я начал беспокоиться об ее здоровье.
Когда я открыл дверь, моя жена поцеловала меня в щеку и протянула руки к ребенку.
Я стоял в нерешительности, но Франциска уверила меня:
— Твой друг снова с тобой. Все в порядке.
Она взяла меня за руку и поднесла ее к своим губам. Сейчас это звучит странно, но когда мы обнялись, я ощутил, что даже запах ее изменился. Я прижался к ней, потом разрыдался и протянул ей Эстер. После того, как мы обсудили, что происходило последние недели, — а она почти ничего не помнила из того, что говорила или делала, — я вернулся в нашу постель в старой комнате родителей и словно убитый проспал двенадцать часов. Пережив столько страданий в это ужасное время, мы решили больше не заводить детей.
Бабушка Роза все еще злилась из-за нашей свадьбы и даже не пожелала видеть Грасу после ее рождения, но когда Франциска начала выздоравливать, она все-таки пришла к нам, чтобы посмотреть на Эстер. Бабушке теперь было около восьмидесяти лет, но она, как и прежде, обильно душилась дорогими французскими духами.
Подержав крошку в руках, она начала плакать.
— Джон, а можно мне видеться с твоими детьми? — прошептала она.
Убежденный в искренности ее чувств, я разрешил ей навещать нас, когда она пожелает, хотя и взял с Франциски клятву, что она не оставит старуху одну с детьми, пока мы не убедимся в ее любви. Один из нас всегда следил за бабушкой, когда она играла с девочками. И хотя она никогда не проявляла особого терпения или понимания, она все же была ласкова с ними, особенно с Эстер.
Когда я однажды спросил бабушку, почему она поборола свою гордость и пришла посмотреть на Эстер, она закатила глаза, словно я разочаровал ее очередным глупым вопросом, и ответила:
— Я уже стара, Джон, мне недолго осталось жить. А у тебя впереди еще много лет, так что можешь завидовать одному из нас, если хочешь.
Обрадованный тем, что она не утратила чувства юмора, я восхищенно улыбнулся ей, но она отвернулась и направилась к детям.
Мне кажется, что наша совместная жизнь в эти годы была удачна, хотя и не лишена трудностей. Я был молод и упрям, и мне понадобилось определенное время, чтобы научиться прислушиваться к мнению Франциски и ценить его не меньше своего.
Я также очень много работал вместе с Жильберто в нашей мастерской и иногда возвращался домой, когда дети и Франциска уже давно спали. По моей вине она страдала от приступов глубокого одиночества. Когда мне не удавалось угадать ее мысли, она печально сидела одна и вязала с пугающей быстротой. Мне не раз приходилось просить ее, прежде чем она откладывала шаль или шарф, и рассказывала, что беспокоит ее.
Но чем больше мужества мы находили для преодоления своих недостатков, тем нежнее становилась наша дружба.
Любой человек, женатый долгое время, каждые несколько лет должен подстраиваться под изменения, происходящие в любимом, и, если угодно, жениться на нем еще раз.
Вскоре после свадьбы я сделал удивительное открытие: любовь Франциски к созданию собственных мантилий и жилетов привела ее, без моего ведома, к использованию тканей с весьма вольными узорами. На второе лето после рождения Эстер, вновь обретя стройность и изящество, она выразила желание сшить себе два платья из тканей, изготовленных в Марокко и в португальской колонии Гоа.
Как я уже говорил, я ничего не знал об этом. Франциска проявляя ту самую склонность к загадочности, которую я впервые угадал в ее глазах, после обеда кроила и шила как одержимая; пока я занимался своими гончарными изделиями и плитками, она раскладывала на полу выкройки, а когда я возвращался домой, она все аккуратно убирала и встречала меня с невинным выражением лица.
