Сторонники социализма обычно представляют социалистическую экономику более научной, что должно объясняться лучшей организацией предприятий, прежде всего государственных. Также считается, что образовательная система в такой экономике лучше приспособлена к обеспечению средних и нижних слоев общества человеческим капиталом, который понадобится им в экономике. Если бы это было так, следовало бы ожидать, что социалистические экономики продемонстрируют более высокие уровни производительности — производительности труда и совокупной производительности факторов производства (или многофакторной производительности). В действительности, некоторые страны Европы с сильным креном в сторону социализма были потрясены международными исследованиями, которые оценивали образовательные институты и показали, что они гораздо хуже, чем обычно считалось. Но оставим это. С тем же успехом мы можем дать слово данным по производительности. В работе, которая является, вероятно, первым статистическим исследованием последствий социализма, использовались межстрановые данные для оценки зависимости между ростом производительности труда и долей национального продукта, произведенной государственными пред-приятиями130. Была выявлена обратная зависимость. В целом высокая доля ВВП, произведенная государственными предприятиями, сдерживает рост ВВП. (Это не значит, что даже лучшим из корпоративистских экономик никогда не удастся сравняться с лидерами. Это просто значит, что им требуется больше времени, чтобы догнать их.)
Возможно, есть еще и другие факторы, оставшиеся вне поля зрения. Не исключено, что высокий уровень государственной собственности и низкий рост в равной мере являются следствиями третьего фактора — пренебрежения правами собственности или же открытой неприязни к частной собственности, которые приводят к тому, что любой состоятельный частный инвестор, достаточно смелый, чтобы рискнуть своим капиталом, начинает бояться экспроприации. В такой стране наличие государственных предприятий — все же лучше, чем отсутствие любых предприятий. Но это никоим образом не меняет выводов из приведенных нами данных. В тех случаях, когда страна выступает против частной собственности на предприятия, то есть когда она придерживается социалистического направления, она страдает от низкой экономической эффективности.
Корпоративизм: претензии и эмпирические данные
Классический корпоративизм, например у Муссолини, стремился перестроить капиталистическую экономику так, чтобы ускоренный экономический рост (рост производительности и различных национальных отраслей) значительно превосходил скромные возможности континентального капитализма. От государственного сектора требовалась большая инициативность, от частного — большая управляемость, а для собственников все это стало «собственностью без контроля». Стремление к большему росту национальной экономики и могущества должно было подчиняться соображениям солидарности и «социальной защиты». Она означала «консультации» государства с «социальными партнерами», а также субсидирование регионов или отраслей. С точки зрения классического корпоративизма, государство может использовать любые меры во имя солидарности и защиты, когда возникает необходимость в возобновлении экономического роста после его чрезмерного замедления на слишком долгое время.
Эта система, в которой, в принципе, государство способно по собственному разумению вмешиваться в экономику безо всяких ограничений, создает серьезные моральные риски; а в той мере, в какой этим рискам подвержены политики, их прегрешения становятся частью работы системы. Возможно, конституционная демократия способна и готова ограничивать подобные вмешательства, но не всегда ей это удается. Даже в демократии законодатели, преследующие собственные интересы, временами готовы использовать свои голоса, а главы агентств — свои полномочия для поддержки определенных проектов, получая взамен поддержку со стороны групп интересов, которые способны помочь им остаться у власти. В этом политическом процессе «рост» может занимать весьма скромное место в списке приоритетов или даже вовсе исчезнуть из него, даже если его продолжают проповедовать. А когда политики озабочены прежде всего собственной политической поддержкой, «социальная защита» на самом деле тоже уже не имеет большого значения. Политики могут оказаться продажными и предлагать свою защиту регионам, компаниям или профсоюзам в обмен на деньги в конверте — откаты. (В Италии 1990-х годов взяточничество стало настолько всеобщим, что итальянцы сами говорили, что живут в Tangentopoli — «Взяткограде».)
Риски корпоративистской системы этим не ограничиваются. Только если у инсайдеров есть хорошие связи, позволяющие им стать клиентами политиков, система может работать на защиту инсайдеров от аутсайдеров. Клиентам и приближенным государства не нужны контракты, оплачиваемые скудными средствами налогоплательщиков, если их предприятиям дарована монопольная власть. Выигрыш инсайдеров — это проигрыш аутсайдеров, которые могут потерять возможность открыть фирму, проникнуть в ту или иную отрасль, сделать удачную карьеру — и все это не зависит от того, «защищены» ли они субсидиями, обеспечивающими здравоохранение, питание и отопление. Это и есть бремя крайнего корпоративизма: потери одних (немногих или многих), лишаемых таких базовых благ, как карьера, не могут быть морально компенсированы приобретениями привилегированных (будь их много или мало).
Для определения того, насколько хорошо корпоративистские экономики справляются со своей задачей, нам нужны критерии и данные, позволяющие выяснить, какие страны являются относительно корпоративистскими, и, если получится, оценить степень корпоративизма. Для начала имеет смысл поискать под фонарем, где достаточно светло. Обычно считается, что уровень директивности государства в экономической сфере оценивается общим размером государственного сектора, но не все из таких оценок полезны. Хотя действительно корпора-тивистская экономика нуждается в армии бюрократов, которая управляла бы ею, раздутый государственный сектор сам по себе не является надежной мерой корпоративизма. В 1960 году в США была самая большая среди всех стран «Большой семерки» доля занятых в государственном секторе — 15,7%. Располагая армией солдат и школьных учителей, в материальном отношении она была, пожалуй, самой мощной корпоративистской страной. Но мало кто решился бы утверждать, что она была наиболее корпоративистской страной и по духу. К тому же другие страны быстро наращивали соответствующие показатели. К 1980 году Великобритания и Канада преодолели отметку в 16,7%, а Франция, Германия и Италия лишь незначительно отставали от этого уровня. Очевидно, уровень занятости в государственном секторе не позволяет провести различие между развитыми экономиками (см.: OECD, Historical Statistics 1960-1981).
