Танцор покинул сцену, музыканты взяли другие инструменты, напоминавшие флейту, литавры, виолончель и гобой, и заиграли новую мелодию. Рейш невольно прислушался, зачарованный необычной гаммой звуков: неожиданными резкими тревожными трелями флейты, жалобными взвизгами, гулкими ударами литавр.
Хелссе наклонился к нему, словно беседовал с приятелем.
— Вы не знакомы с музыкой яо? Я так сразу и подумал. Это один из традиционных мотивов — элегия.
— Да, ее трудно спутать с чем-либо более жизнерадостным.
— Ну, здесь все зависит от степени и глубины выражения... — И Хелссе стал называть различные музыкальные стили, отражающие, как показалось Рейшу, все оттенки мрачного — от меланхолии до безнадежного отчаяния. — Но не подумайте, что мы, яо, угрюмый народ. Чтобы убедиться в обратном, достаточно побывать на одном из балов, посвященных началу нового сезона.
— Вряд ли меня пригласят туда, — заметил Рейш.
Зазвучала новая композиция: страстная, необузданно мощная мелодия, которая подхватывалась то одним, то другим инструментом, пока, взорвавшись яростным каскадом звуков, не затихла, нервно вибрируя, словно смирившись с неизбежностью финала. Услышанное вызвало в подсознании образы, заставившие Рейша вспомнить мрачную монументальную композицию, стоявшую в парке.
— Скажите, музыка как-то связана с вашими ритуальными казнями?
Хелссе задумчиво улыбнулся.
— Однажды кто-то сказал, что дух Трагического откровения пронизывает все мироощущение яо.
— Вот как...
Рейш замолчал, ожидая, когда собеседник начнет разговор о деле. Секретарь Кизанта привел его сюда не для того, чтобы обсуждать музыкальные традиции своей расы.
— Надеюсь, события сегодняшнего дня не очень вас расстроили?
— Конечно нет; я испытываю лишь досаду и раздражение.
— Значит, вы не ожидали награды?
— Я ничего не знал об этом и ожидал лишь, что вполне естественно, нормального вежливого обращения. Прием, оказанный мне лордом Кизантом, можно назвать по меньшей мере необычным.
Хелссе многозначительно кивнул.
— О, он и в самом деле необычный... удивительный человек. Но сейчас его могущество оказался в весьма щекотливой ситуации. Сразу после вашего ухода перед ним предстал рыцарь Дордолио, который назвал вас мошенником и заявил свои права на награду. Буду абсолютно откровенен: учитывая все нюансы, подобный поворот событий, то есть необходимость подчиниться условиям Дордолио, будет весьма неудобным для лорда. Вам, возможно, известно, что Нефрит и Золото с Сердоликом — соперничающие дома. Его могущество опасается, что Дордолио использует награду, чтобы тем или иным образом унизить Нефрит; последствия трудно даже вообразить.
— Какую же награду пообещал Кизант? — осведомился Рейш.
— На какое-то мгновение чувства победили здравый смысл лорда, — ответил Хелссе. — Он объявил: «Тот, кто вернет мне дочь либо принесет известие о ее судьбе, может просить все, что пожелает; я исполню все, что в пределах моих возможностей». Сильно сказано, не правда ли? Слова предназначались исключительно для слуха приближенных лорда, но, увы, известия распространились по всему Кету.
— Насколько я понимаю, — сказал Рейш, — я окажу немалую услугу лорду Голубого Нефрита, приняв награду вместо Дордолио.
— Именно это нам и следует уточнить, — осторожно произнес Хелссе. — Дордолио сделал в отношении вас ряд одиозных заявлений. Он настаивает, что вы — суеверный дикарь, жаждущий возродить здесь культ. Если вы потребуете, чтобы его могущество превратил свой дворец в храм и сам стал приверженцем культа, лорд Кизант может счесть меньшим злом принять условия Дордолио.
— Несмотря на то что я пришел первым?
— Дордолио уверяет, что стал жертвой ловкого обмана; он вне себя от ярости. Но давайте пока оставим это... Что вы можете потребовать от лорда, принимая во внимание сопутствующие обстоятельства?
Рейш задумался. К сожалению, он никак не мог позволить себе гордо отказаться от награды.
— Не знаю. Сейчас мне очень пригодился бы совет какого-нибудь беспристрастного человека, не заинтересованного в этом деле.
— Вы могли бы обратиться ко мне, — предложил Хелссе.
— Ну, вы-то явно принадлежите к заинтересованной стороне.
— Ошибаетесь — я гораздо более независим в своих суждениях, чем может показаться.
Рейш вгляделся в матово-бледное лицо собеседника: изысканно правильные черты, спокойный блеск черных глаз... Странный человек; особенно сбивает с толку его подчеркнутая отстраненность, безликость — ни холодного недоброжелательства, ни дружеской теплоты. Он не пытался обмануть собеседника, однако ничем не выдавал своего отношения к предмету разговора.
Музыканты ушли. Вместо них на возвышение поднялся человек унылого вида в просторном одеянии до пят. Позади него уселась женщина с длинными черными волосами, державшая в руках лютню. Певец издал серию протяжных стонов; слова сливались в душераздирающий шум.
— Еще один традиционный жанр? — поинтересовался Рейш.
Хелссе пожал плечами.
— Это особая манера пения. И польза от нее не столь уж мала. Если бы все спешили открыть свою душу, случалось бы гораздо меньше «авайле».
Рейш прислушался, стараясь разобрать слова. «О, люди, внемлите! Судите меня сурово, — выл певец. — Я совершил ужасное злодейство; отчаяние — причина и итог...»
— Все же, — произнес Рейш, — мне кажется абсурдным обсуждать, как с наибольшей выгодой распорядиться тем, что предложил лорд Кизант, с его личным секретарем.
— Но ведь то, что выгодно вам, вовсе не обязательно будет невыгодным для его могущества, — сказал Хелссе. — Что касается Дордолио, тут совсем другой случай.
— Лорд Голубого Нефрита оказал мне не очень-то радушный прием, — задумчиво произнес Рейш. — Я не горю желанием оказать ему услугу. С другой стороны, еще меньше мне хочется помочь своим отказом Дордолио, который называет меня суеверным дикарем.
— Лорд Кизант, очевидно, испытал потрясение, увслышав о смерти дочери, — дипломатично заметил Хелссе. — Что касается обвинений Дордолио, то они явно не имеют под собой никакой почвы; не стоит больше говорить об этом.
Рейш невесело улыбнулся.
— Дордолио общался со мной целый месяц, вы — меньше суток. Можно ли оспаривать его слова, руководствуясь впечатлением от такого краткого знакомства?
Но попытка хоть немного смутить Хелссе потерпела полную неудачу. Секретарь растянул губы в бесстрастно вежливой улыбке.
— Обычно я не ошибаюсь в своих оценках.
— А если я буду утверждать совершенно невероятные вещи — например, что Тчаи плоская, как лепешка, что учение культа истинно, а люди могут жить под водой — что тогда?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
