— Мне очень жаль. — В голосе Серены прозвучало искреннее сочувствие. — Надеюсь, ничего серьезного?
— Нет, надеюсь… то есть я уверен, что нет. Сегодня утром ее должен был навестить доктор.
— Если в этом виноват Бат, то я ничуть не удивлена. Весной здесь было еще сносно, однако летом этот городок очень утомляет. Я знаю, что он плохо действует и на Фанни. Ты заметил, какой у нее изможденный вид? Фанни говорит, что эта тяжелая безветренная погода, стоящая вот уже неделю, вызывает у нее одышку. Я понимаю ее, а ты? Я и сама чувствую это. Все вокруг кажется невыносимым, все становятся вялыми и раздражительными. То есть это я становлюсь раздражительной. Фанни никогда не была такой…
— Ты можешь быть раздражительной, но совсем не вялой! — улыбнулся майор.
— Ну тогда меланхоличной и беспокойной. — Серена взглянула на своего спутника и увидела, что тот озабоченно смотрит на нее. Она взяла майора под руку. — Если хочешь, можешь рассматривать мои слова как комплимент, ведь тебя не было рядом со мной целых пять дней. Чудо, что я еще не впала в летаргию. Уверена, что это случилось бы, не думай я все это время о том, как скверно ты со мной обошелся и какое тебе назначить наказание.
— Ты скучала по мне?
— Еще как! Было ужасно тоскливо. Надеюсь, ты тоже скучал. Было бы совсем плохо, если бы я оказалась единственной страдалицей.
Майор уверил Серену, что он тоже скучал, и остаток пути до Лаура-Плейс рассказывал ей об изменениях, которые намеревался произвести в своем имении. Он довел ее до дверей дома. Серена пригласила его войти, но, хотя майору и очень хотелось увидеть Фанни, он знал, что должен видеться с ней как можно реже. Поэтому он отказался под тем предлогом, что обещал матери прийти через час.
— Не буду настаивать. Передай привет миссис Киркби и скажи ей, как мне жаль, что она захворала.
— Спасибо, передам. Завтра едем кататься верхом?
— Разумеется. Ах, черт побери! Завтра у нас среда? Тогда я не смогу — обещала поехать с Эмили к замку Фарли. Может быть, поедем верхом позднее?
— С удовольствием. Когда?
— Около трех часов, хорошо? То есть если миссис Киркби отпустит тебя ко мне.
— Конечно отпустит. Я приду, — пообещал Гектор. Серена вошла в дом и поднялась по лестнице в гостиную, где Фанни сидела с вязанием в руках. Вдова подняла голову и улыбнулась, но глаза у нее были грустные, а лицо осунувшееся.
— Фанни, у тебя опять болит голова? — тут же спросила Серена.
— Нет, ничего. Совсем немножко. Сейчас я полежу, и все пройдет.
Серена посмотрела на нее с беспокойством:
— Ты выглядишь совсем измученной. Скажи мне, дорогая, тебе не хочется уехать из Бата? Здесь любой станет инвалидом — так он угнетает! Может, нам вернуться назад во Вдовий дом?
— Нет-нет. На самом деле я не больна. Если покажется солнце, я снова почувствую себя хорошо. Не знаю почему, но эти душные пасмурные дни всегда вызывают у меня головную боль.
— Мы сняли дом только до конца августа, — настаивала Серена, — так почему бы нам не уехать сейчас? Ты возражаешь, потому что не хочешь разлучать меня с Гектором? Скажи мне честно, Фанни. Если хочешь, я уеду с тобой завтра же!
— Милая, милая Серена. — Вдова схватила ее руку и прижала к щеке. — Ты так добра ко мне. Так добра!
— Это еще что такое? — насмешливо спросила та. — Похоже, ты больна серьезнее, чем я думала. Предупреждаю, если ты будешь твердить о моей доброте, да еще таким меланхоличным голосом, я пошлю за доктором. Или мне все-таки сделать это во Вдовьем доме? Говори, где?
— Нигде! — ответила Фанни нарочито жизнерадостно. — Я не хочу уезжать отсюда раньше, чем мы рассчитывали. И давай не будем нудно рассуждать о моем здоровье. А то в следующий раз ты придумаешь, что я выгляжу измученной и лицо у меня в морщинах! Скажи лучше, какие новости в Лондоне?
— Никаких. Но я увидела здесь новое лицо — Джерарда Монксли. На него стоило посмотреть! Одет по последней моде, уголки воротника как шоры у лошади, и совершенно потрясающий жилет!
— Боже милостивый! Интересно, зачем это он сюда заявился? А миссис Монксли тоже здесь?
— Нет, он сказал, что остановился у друзей по соседству с городом. Гектору показалось, что мальчик был не очень рад увидеть меня. Хотя я думаю, что… — Тут Серена запнулась, и глаза ее весело блеснули. — А может быть, Гектор был все-таки прав? Фанни, помнишь, тетка писала мне как-то, что Джерард без памяти влюблен в малышку Эмили? Может быть, глупый мальчишка примчался в Бат, чтобы поволочиться за ней?
— Он был бы для девушки лучшей парой, чем лорд Ротерхэм.
— Он был бы для нее самой худшей парой, моя дорогая! Оставим в стороне, что у него совсем нет состояния. Но мальчишка почти так же глуп, как и она, и ведет себя словно школьник. Невероятно, чтобы Джерард был соперником Айво, даже если он приехал сюда, одержимый любовью. Я заметила, что все романы Эмили были с людьми гораздо старше ее. Своих юных поклонников она находит глупцами. Не хотелось бы, конечно, чтобы этот Монксли завоевал ее, изображая разочарованного любовника на радость местным сплетницам. Интересно, водил ли он меня за нос, когда говорил, что навещает здесь друзей, или прячется где-то здесь, в Бате? Наверное, будет лучше, если я напишу Эмили, чтобы она не поощряла его ухаживаний. Мы ведь завтра едем вместе с ней в замок Фарли.
Серена говорила об этом, не зная, что намеченная поездка совершенно вылетела у девочки из головы — четырехчасовая почта принесла ей ужасное известие: ее мама и лорд Ротерхэм собирались приехать в Бат.
Леди Лейлхэм любезно сообщала дочери дату своего прибытия; лорд Ротерхэм в конце короткого письма, выдававшего его накопившееся нетерпение, гнев и решимость предъявить права на свою строптивую невесту, написал, что собирается выехать в Бат немедленно и ожидает, что Эмили будет готова не только принять его, но и обсудить их отношения.
Маркиз не упомянул о мистере Монксли. Леди Лейлхэм, напротив, написала дочери о кратком визите Джерарда в Черрифилд-Плейс и предупредила ее, что если юноша случайно обнаружит ее местопребывание или уже приехал в Бат, то его следует немедленно выдворить оттуда. Если лорд Ротерхэм узнает, что Джерард, которому маркиз запретил видеться со своей невестой, все-таки ухаживает за Эмили — видимо, считая себя соперником маркиза, — то он будет очень (это слово было подчеркнуто жирной чертой) и вполне справедливо разгневан. Так же, впрочем, как и она — любящая мать Эмили.
Оба эти послания ввергли девушку в смятение. Свой гнев и решимость собирались излить на нее два ужасных человека, один из которых обязательно должен был приехать в конце следующего дня, а второй — и того раньше. Зажатая между ними, она неизбежно будет раздавлена. Эмили уже представляла себе, как мать волочет ее к алтарю и отдает на растерзание тому, кто в ее воспаленном воображении казался ей безжалостным злодеем.
