Читаем без скачивания Томчин - Иван Петров

Столицу даже не искали, возвращались домой. Вообще ни одного поражения в походе. Решение у меня уже было принято. Попросил Собутая еще денек пожить в одиночку в юрте, отоспаться, дальше вместе поедем, приказал всем выйти и оставить нас с Чжирхо вдвоем. Говорили мы обо всем долго. Потом долго молчали. Я не торопил его. Он мог попросить у меня несколько дней, мой Капитан. Джэбэ. Он мог попытаться убить меня, я не забирал у него оружия. Потом мы долго смотрели друг другу в глаза, он кивнул и я ударил ножом. Мой Капитан. Моя Россия. Вот и все.

Подъезжая к верховьям Иртыша, где собирался сделать последнюю остановку перед возвращением в Монголию, узнал, что умер Мухали. Еще в конце прошлого, двадцать третьего года. Мне не сообщили о смерти друга, рассчитывали, что как‑то сам узнаю. Люська знала, она мне и сказала почти через полгода. Говорит, момент подбирала, чувствовала, что тяжело буду эту весть переживать. Просила Боорчу сказать, но тот все тянул. Вот и остались мы с Боорчу одни. Даст бог, хоть он меня переживет, не хочу больше никого терять. Не могу уже, устал. Столько лиц, столько людей осталось в памяти, а вокруг почти никого. Вся жизнь череда потерь.

Мухали до последнего шел к цели. У императора Цинь остался только Кайфын и окрестная провинция. Сейчас назначили какого‑то Джафара, венгра, помощника Мухали. Там весь аппарат организован по китайскому типу, работа не остановилась, труд Мухали не пропадет. Ерунда это все, история сама по местам расставит, а друга моего больше нет. Мы еще встретимся, Мухали Го Ван. Мы еще встретимся. Я всегда тебя буду помнить.

На берегу Эмиля нас встречали мои внуки, сыновья Толуя, одиннадцатилетний Хубилай и девятилетний Хулагу. Ничего торжественного, просто дети, соскучившиеся по отцу и деду. Это кто истории не знает, так думает. А меня, радостно визжа, повиснув на шее и тыкаясь носами мне в щеки, встречали будущий повелитель Китая Хубилай и будущий хан Персии Хулагу. И я изо всех сил сжимал в своих объятьях таких родных и замурзанных повелителей вселенной. Почти дома.

Вначале я ожидал скорого появления Бортэ с Хулиганом. Все семьи моих сыновей приехали их встречать, и радостный гомон почти месяц не смолкал в Ставке, пока родные не начали разъезжаться. Столько времени не виделись, всем хотелось пожить отдельно и отдохнуть в кругу любимых жен и детей. Постепенно мы остались одни. Мы – это я, Хулан и Люська. И мои гвардейцы, остальные дивизии ушли вперед. Черт его знает, наверное, с возрастом характер портится, хотя куда уж больше, но я решил подождать. Что, Чингизхан нужен только тогда, когда проблемы на горизонте? А нет проблем, так и встретить некогда? В общем, я упустил момент, когда можно было еще не обращать внимания на церемонию встречи после шести лет разлуки и надулся, как мышь на крупу, надолго застряв у самого входа в свою страну. Никто внимания и не обращал: раз сидит здесь, значит, так надо. Опять чего‑то замыслил, связных гоняет, какие‑то страны контролирует, вдаль смотрит. Никуда я не смотрю, просто обиделся и стою тут упрямо. Действительно, старый дикий степной осел.

Надо попытаться отвлечь моих сыновей и их потомков от планов по завоеванию разведанных дивизиями Чжирхо и Собутая западных земель. Информацию эту не скрыть, слишком много воинов участвовали в походе, и их рассказы уже будоражат умы молодежи, не успевшей на эту войну. Конечно, воспоминания ветеранов завоевания городов из сказок "Тысяча и одной ночи" тоже привлекают внимание будущих героев и победителей, но – там основные бои пришлись на долю туземных войск, монголы выступали почти в роли военных советников, не было того упоения чувством силы, воинского братства, полета на странами и народами, которыми дышат сказания лихих путешественников‑рубак. Где оии только не побывали за эти годы, а многие воины монгольских дивизий провели их в гарнизонах городов. Одна, две, три битвы, огромная добыча – вот и все, чем они могут похвастаться. Участники сражения на Инде вообще не из породы хвастливых.

Те, кто принесли своему народу славу и власть над огромными пространствами, на своей шкуре почувствовали, что, как когда‑то сказал Кульчицкий: "Война – совсем не фейерверк, а просто трудная работа". Эти люди давно поняли настоящую цену простой мирной жизни в кругу любящей семьи. Молодежь – вот кто будет рваться на Запад. Да захоти я, давно бы Запад лежал в руинах у наших ног. Достаточно было выпустить Чжирхо из юрты. Тогда. И – в дивизиях Бату, готовящихся к африканскому походу через Гибралтар, в одном строю стояли бы русские, немцы, французы, испанцы, итальянцы. Господи, как же мне больно. Инфаркт, наверно.

Зучи на всю страну, везде, где может, вещает, что я отдал ему все земли на Север и на Запад от кипчакских степей. Ну да. Ну да. А в документы в канцелярии посмотреть? Так и не оторвал задницу Дешт‑и‑Кипчак повоевать? Опционами что ли торговать собрался на право вести войну в западном направлении? Виды на Европу продавать. Как же меня надо ненавидеть, чтобы так чувствовать, куда больней ударить. Именно чувствует, чего я больше всего боюсь, не понимает, зачем это мне надо, но гадит.

Убийц своих уже устал присылать, скоро сам с луком у границы Ставки встанет и начнет по мне стрелами садить. Что ты мне, старый хрен, сделаешь? Раньше терпел и это стерпишь. Его бесит, что я скрыл его предательство. Думает, на крючке держу, покорности добиваюсь. Бортэ я пожалел, сестру свою, дурак. Я ей больше обязан, чем ты себе представить можешь. Не тебя, а детей твоих, внуков ее пожалел, ты же их всех под нож подвел, мерзавец.

Кажется, отлежался за зиму, пора и домой. А то, через два года, здесь помирать придеться. Так никто и не приехал встречать. И хрен с ним. Будем умнее, сами на встречу поедем. Домой, раз другого дома у меня нет. Сына другого у меня точно нет и никогда, нигде не было. На рыбалку сходим напоследок, на охоту с ним съезжу, поговорим, пообщаемся, совсем уже взрослый, опять, наверно, отвык, но – быстро пройдет, не маленький. Небось, соскучился по мне. Интересно, я его сразу узнаю? Последний раз виделись в девятнадцатом, Боорчу его на неделю привозил, почти шесть лет прошло. Шестнадцать ему прошлой осенью исполнилось, я как раз школу заканчивал. Помню себя. Так вот ты сейчас какой, Хулиган. Нет, лучше теперь я тебя Хулугэном называть буду, в твоем возрасте я бы обиделся, если бы меня отец какой‑то своей шутливой кличкой называл. Только, сначала я к братьям твоим заеду, могилки надо поправить, смотрит ли за ними кто…

Зучи и здесь поспел. Отписал матери, что завел я себе в походе уж совсем непристойный гарем, нахватался в Персии всяких штучек. Что хошь думай, может у меня мальчики в нем. Слово "непристойный" каждый трактует в меру своего воображения. А остальное – так, намеками, все‑таки женщине, матери написал. Спрашивать ведь не будешь у народа, что там на самом деле: интим, самого Великого Хана Монголии касается. Да что там, хана – Чингизхана, куда уж выше. Вот и боялась ехать, встречать. Натешится – сам вернется. Она меня всяким любит, мешать не собиралась. И упрекать – не думала. Я там до морковкина заговенья сидеть мог. Ну, было такое, привез же я Люську из Китая. Может, и в Персии на меня что нашло? Не стал я Зучи ругать, объяснять да жаловаться, списал на недоразумение. Мать. В общем, старые мы два дурака.

Империю Ляо Мухали передал вдове Елюя, императрице Яо Лисю. И правильно сделал, достойная женщина оказалась. Их сын служил у меня в гвардии, слава богу, вернулся живой и здоровый. Прослышав о нашем возвращении, Яо с другими сыновьями приехала ко мне в Ставку, просить утвердить в императорском звании своего старшего, моего гвардейца. Поднял их всех с колен, усадил рядом, лично чаем угощал. С удовольствием утвердил и приветствовал нового императора киданей. Отличный молодой человек. Очень разумный, смелый, достойный. И вся их семья вызывает только уважение. Чуял людей Мухали. Отправил всех домой, наградив от души. Даже мой бывший подчиненный был поражен, а он всякого барахла навидался. Вещи что, дело наживное, вот где таких людей брать? Хоть за эту империю теперь душа не болит.

И еще одного гвардейца пришлось мне лишиться. Умер мой сват‑онгут, пока мы были в походе. Старший его сын, сотник гвардии, женатый на одной из дочерей Бортэ, отправился на свою малую Родину, вступать в права наследства, править своей страной. Кстати, он христианин. Тоже завалил его подарками. Вот такая у меня гвардия, штучный народ. Дружный. Спаяны в боях, каждый готов помочь товарищу по оружию. Везде личные связи, куда от этого денешься? Люди.

После смерти Мухали заменивший его Джафар не успел узнать о моей просьбе насчет ежегодного возврата Корее ее дани. Поэтому очередную дань принял, в Корее наметился голод и она восстала против своих душителей‑монголов. Не так, даже не восстала, а недружелюбно замолчала и, когда недоумевающий Джафар отправил туда посла, тот был убит на реке Амноккан. По‑монгольски сие означает войну с последствиями, это произошло в прошлом, тысяча двести двадцать четвертом году. Нервные мы, государства, люди. Мой приказ таков. Пока я жив – в Корею не входить, появившихся у нас корейцев не обижать. Не трогать. Никаких провокаций на границе. Дальнейшие инструкции у следующего Великого Хана Монголии. Все что могу, ребята. Все, что могу.