ответ на который очевиден?
— Вам, может быть, очевиден. — надулся он как мышь на крупу.
Поразительный он человек. Ума необычного, стандартам не соответствующего. Но иногда — святая простота, прости меня, Господи.
— Ты действительно не понимаешь?
— Нет.
— Бенкендорф.
Глава 29
В которой Степан собирается в Стамбул
— Съедят тебя, сын Юльевич. Съедят. И не таких обгладывали. А жаль.
— Подавятся, Александр Сергеевич. — как-то не слишком уверенно откликнулся Степан. Гладко выбритый, с короткой стрижкой, бывший управляющий неловко крутился перед зеркалом, с лицом выражавшим сомнение о своём собственном виде.
— Съедят. Но выглядишь неплохо. Хоть сейчас под венец. Воистину — одежда красит человека.
Пушкин довольно пыхнул трубочкой. В Петербурге ему, что называется, «курилось». Он сам заметил это свойство, когда тяга к курению просыпалась в нем именно в столице, почти сходя на нет при нахождении в прочих местах империи. Табак им обнаруженный и распробованный в степановой обители был особенно хорош. Потому поэт не отказывал себе в малой слабости, по-турецки поджав ноги и наслаждаясь турецким же табаком.
— Если дело обстоит столь серьёзно, Александр Сергеевич, то я попросту сбегу. — не сдавался Степан.
— Куда, позволь узнать?
— Да хоть в Москву!
Пушкин покатился со смеху.
— В Москву?! Да там невест больше вдесятеро. О чем я и глаголю, дорогой граф, с твоими познаниями капканов не обойти. Обложат, как медведя, а потом шкуру на стену. Или чучело для прихожей сделают. Готов поспорить, что и года не продержаться. И то я с беру с запасом.
— Будь что будет. С другой стороны — вдруг мне понравится, а? Я ведь не юноша давно, пора и остепениться. Женюсь, дети пойдут. Разве плохо?
— Ну-ну.
Оба они устали от свалившегося внимания, хотя ещё недавно обоим казалось, что далее некуда. Оказалось — можно. Не сговариваясь, и тот и другой временами скрывались от всех в холостяцкой квартире Стёпы, где бывало отдыхали как вместе, так и порознь.
— Дело ведь не в венчании как таковом. Дело в другом. Женщины, Степан Юльевич, особый мир со своими законами, правилами, отношениями. Сдаётся мне, что ты с ним не знаком в должной мере.
— Скажете тоже, — фыркнул Степан, — уж с кем, а с ними мне всегда было проще всего. Что там сложного?
— Бабье царство, мой наивный друг, не просто слова, а… что зря молвить. Сам увидишь. Но будь готов к тому хотя бы, что проблем тебе не избежать.
— Каких, например?
— Обидчивости. Тебе, как понимаю, невдомек, что всякая девушка, всякая матрона, любая дама связана незримвми нитями привязанностей с другими. Обидев одну, ты получаешь как неизбежное то, что обидел всех.
— Так ведь я не собираюсь никого обижать, Александр Сергеевич. — не понимал Степан.
— А вот это, увы, не тебе решать. И не мне. Это, Стёпушка, без нас решат. Решит княгиня Н, что ты чудесным образом подходишь в мужья к племяннице её племянника, а ты вдруг не оценишь оказываемой чести. И всё.
— Что — всё?
— Вы недруг. Невоспитанный человек. Притом что знать это вы не будете. До поры. Только опытный глаз и заметит, что граф Г на вас косо поглядывает, а полковник Э имеет на вас зуб. Их можно понять: первый женат, его супруга дружит с подругой свояченицы княгини Н, а двоюродный брат полковника имеет виды на ту девицу, и пускай рад вашему «непониманию», но одновременно воспринимает как урон её чести.
— Это ещё что за политика такая, господин поэт?
— Именно, друг мой, именно политика. Так один неглупый француз утверждал, мол, женщины и есть политика. И не надо глядеть на меня столь подозрительно, любезный граф. Вы ведь сами теперь великий политик, вам и карты в руки. Притом, я даже не указываю на пробелы в воспитании, которые у вас есть, и не думаю, что они поддаются исправлению.
Степан выдохнул. Что ни говори, а Пушкин был прав. Сын Афанасиевич, а ныне Юльевич, как мог оттягивал свой переход в сословие благородное. Даже поверхностное представление о сопутствующих проблемах заставляло не торопиться. Что позволительно человеку простому, сколь угодно близко подпущенному «к столу», совершенно непозволительно для дворянина, к тому же титулованному.
«Ничего, — подумал он, — прорвёмся. Вариантов всё равно других нет».
После той ночи в Аничковом события пошли очень быстро, словно чья-то могущественная рука решила ускорить перетасовку карт. Граф Литта подал прошение на имя Его Величества с просьбой усыновления Степана, указав, что тот является его родным сыном от женщины простого звания, но достойным для продолжения имени славного рода. Император не отказал. Были ещё какие-то бумаги связанные с церковью, но Степан не вникал, впечатленный скоростью бюрократии «когда хотят». При всей своей готовности к подобному, удивление не отпускало. Приглашение на чай к государыне, оформленное отлично от привычного, заставило его подобраться.
— Его сиятельству. — прочёл он растерянно моргая глазами. — Теперь я «сиятельство». Сияю, значит. Свет неописуемый исходит. Отчего-то стыдно, сам не пойму. Царевны задразнят, небось, особенно старшая.
Прошло всё, впрочем, лучше ожидаемого, ибо присутствовал государь.
— Чем вы собираетесь заниматься, дорогой граф, — тепло спросила Александра Федоровна, — к чему приложите свои немалые таланты?
Степан ответствовал в том духе, что приложит максимальные усилия для пользы общества и Отечества, не сказав ничего конкретно.
— Если выразить всё это короче, то быть тебе дипломатом. — прокомментировал Николай. — Ведь только с виду простой, а копнешь — хитрец каких мало.
— Ну уж! — притворно возмутилась государыня.
— Хитрец, хитрец, — повторил император, — но это и хорошо.
Домой Степан вернулся в звании камер-юнкера, что вызвало восторг у Пушкина, от смеха едва не слегшего вновь. Он предложил свой собственный мундир, «почти новый, только в плечах расшить» и очень веселился.
— Военным тебе не бывать. Жаль, жаль, но нельзя. Как ни шагай через головы, знаний не прибавит. Офицер должен иметь представление о службе с низших чинов, а ты если экзамен и сдашь, то наибольшее по третьему разряду. Как быть? Прапорщиком в линейный полк? Того мало. Да, я могу способствовать, но к чему чинить обиды другим? Любое производство очерёдность имеет. Толку мало, а врагов наживешь. Всякий полк как семья, что же мне — кукушенка подкладывать?
— А гвардия? — спросила внимательно слушавшая императрица.
— Эка хватила, матушка! — Николай едва не поперхнулся чаем. — Только этого недоставало. Здесь вход закрыт, никак нельзя-с. Виной тому… определённые события. Не примут-с. Ещё вернее — убьют. Дуэли запрещены, конечно же, но не тот случай.
— Что же делать?
— Жить. — Николай ухмыльнулся, что для было знаком наивысшего расположения и хорошего настроения. — Всякий должен жить. И служить. Быть тебе, граф, камер-юнкером для начала. А служба будет в министерстве иностранных
