– Людвиг, видишь, как уже поднялось пламя! – сказала Маргарита. – Нам осталась одна минута.
– Да, Зильда, да, – говорил граф, обращаясь к колдунье, – я приду вечером, вся ночь будет твоя… Но мне нужен этот ключ… ты мне не отдала еще его…
– Вот возьми, – сказала она, подавая ему ключ. В ту минуту, как Маргарита хотела его взять, колдунья быстро отняла свою руку.
– Кто эта женщина? – вскричала она. – Я хочу, чтобы она ушла! Я ревнива, ты знаешь, как я ревнива, особенно ко всем этим благородным дамам, которых ты встречаешь по вечерам на балах, на праздниках, куда я бедное создание, не могу следовать за тобой!.. Боже мой, сколько слез я проливала по целым ночам, дожидаясь твоего возвращения. И когда ты приходил, я поспешно вытирала глаза, старалась быть веселой, улыбаться, чтобы казаться тебе такой же любезной, как те дамы, от которых ты возвращался.
В эту минуту несколько вооруженных людей подошли и остановились у дверей.
– Помогите! Помогите! – закричала Маргарита. – Мы горим… мы заперты… сломайте дверь… Слышите, ради Бога, спешите!
Дверь задрожала под ударами топоров и дубин.
– Слышишь ты этот шум? – начала опять Сара, с минуту стоявшая неподвижно. – Это Марианни. Он знает все… он хочет убить тебя… О! нет, нет… я не хочу!.. Лучше убей меня… а этот кинжал… О! тогда горе вам…
Она размахнулась рукой, как будто ударяя. Дикое торжество изобразилось на ее лице, и в ту же минуту перешло в выражение страха и ужаса.
– О! – вскричала несчастная женщина, отступая от графа, которого принимала за Марианни. – Кровь… кровь! Там… везде… а это пламя… это адское пламя… Оно жжет меня… эти искры… О, это глаза демонов, которые указывают мне на трупы моих жертв… Один – это мой отец… Он проклинает меня… Другой… О! Боже мой… а там… там… эта окровавленная голова… этот кинжал!.. он протягивает руки, чтобы схватить меня… Нет… нет… я боюсь теперь, я боюсь его теперь, я боюсь всех этих окровавленных привидений, обвитых пламенными саванами… О, я боюсь, я боюсь вечности!
Граф, видя, что она чуть было не попала в пламя которое уже прорывалось в глубину комнаты, сделал движение, чтобы схватить ее и вырвать у нее ключ, но она быстро откинулась назад и выскользнула у него из рук.
Обгорелый пол провалился под ногами колдуньи.
Она тщетно старалась схватиться за что-нибудь. Все обрушилось вместе с ней. Несчастная испустила пронзительный крик и погрузилась в пучину огня и дыма.
Граф едва успел отскочить. Еще шаг, и он погиб бы.
Дым сделался так густ, что граф и Маргарита задыхались; но дверь уступила усилиям отворявших.
Толпа воинов бросилась в комнату. Почти все они были из шайки Иеклейна.
Они хотели умертвить графа и его жену, но один из них узнал несчастных владетелей Вейнсберга.
– Не убивайте их! – вскричал он. – Это Гельфенштейн и графиня Маргарита. Мы получили тысячу флоринов, обещанных Иеклейном, за поимку их.
– Я вам дам в сто раз больше, если вы нас спасете, – сказал граф, защищая своим телом Маргариту. – Назначьте сами выкуп…
– Нет, нет, – закричало несколько голосов, – не нужно выкупа… Да и где ты возьмешь деньги?
– Здесь.
– Разве ты думаешь, что нам нужно твое позволение, чтобы взять все, что есть в твоих сундуках?
– Ну отвезите меня в Лусбург.
– Чтобы ты убежал?
– Пустите меня уехать с женой, и я клянусь…
– Да, как же! А когда вы будете в безопасном месте, то сделаете, как граф Монфень, который решил, что слово, данное рабам, не обязательно для дворянина.
– Так отпустите графиню… я останусь заложником, пока вы не получите выкупа…
Некоторые колебались: но большинство отвечало насмешками и оскорблениями на предложение графа.
– Эти сладкие речи ни к чему не ведут, – вскричал Франц Ибель, слуга Иеклейна, вбежавший впопыхах. – Известно, что Иеклейн сам изрубил бы в куски того, кто осмелился бы его ослушаться! Друзья, Иеклейн на мельнице, – продолжал он, обращаясь к крестьянам, – ведите к нему пленников… Я побегу предупредить его… Видишь, граф, видишь, – прибавил негодяй, толкнув раза три ногой графа, которому связывали руки, – ты теперь видишь, что башмаки умеют также бить, как и сапоги.
Этот намек на преимущество дворян носить сапоги и ботинки возбудили смех крестьян.
Довольный своей остротой, Франц ушел, наказав одному из товарищей смотреть за пленниками.
Графа и графиню повели из замка пешком до самой мельницы, где находился Иеклейн с некоторыми приятелями.
– Что-то Флориан? – спрашивали друг друга граф и графиня. – Ранен он или убит?
С рыцарем исчезала их последняя надежда.
Подойдя к лугу, окружавшему мельницу, она увидела страшное зрелище: человек двести или триста из шайки Иеклейна составляли живую ограду вокруг луга. Все они были вооружены копьями и пиками и держали их так, что всякий, кто вздумал бы пройти, был атакован со всех сторон.
Несколько далее сотня дворян и солдат из гарнизона Вейнсберга, связанные и окруженные крестьянами, ожидали казни.
По знаку Иеклейна, председательствовавшего на этом празднике, пленников стали брать и толкать в ряды солдат.
Поражаемые с обоих сторон пиками и копьями врагов, несчастные пленники падали на землю, орошая ее своей кровью. Счастливы были те, которым позволяли спокойно умирать; других поднимали на пиках, бросали в воздух и снова принимали на копья.
Увидав графа и Маргариту, Иеклейн радостно закричал.
– Наконец-то, – сказал он, – наконец-то! Ведь вы пожаловали как раз к самому балу. Говорят, графиня, ваш благородный супруг, был один из лучших танцоров при дворе. Ну мы ему доставим случай блеснуть своими талантами. Как жаль, что у нас нет музыки, чтобы открыть бал…
– Право, Иеклейн, – сказал один крестьянин, выходя из рядов, – я готов сыграть на моей скрипке что-нибудь приличное случаю, если только ты дашь мне, чем хорошенько промочить горло.
– На! – вскричал Иеклейн, бросил ему несколько флоринов. – Теперь потанцуйте, благородный граф Гельфенштейн!
Видя погибель и зная, что напрасно было бы ожидать от Иеклейна пощады, граф и графиня молчали.
Только Маргарита, державшая Людвига за руку, крепко обняла его.
– Разлучите их! – вскричал Иеклейн. – Казнь графини еще не наступила… Я постараюсь утешить ее во вдовстве… и сегодня же вечером… Смотрите, граф, это ведь свадебный бал; хорошенько поскачите в честь новобрачных.
– Негодяй! – вскричал Гельфенштейн. – Ты будешь жестоко наказан!
