Читаем без скачивания Первичный крик - Артур Янов

Первичная терапия противоположна гипнозу, потому что она погружает человека в его собственные чувства и отдаляет его от той иллюзорной личности, какую хотят видеть в нем другие. Полная наша вовлеченность в настоящее и истинное делает маловероятным, что некто сможет убаюкать часть нашей личности, а остальное отправить в путешествие за идентичностью. Реальную личность невозможно превратить в нациста. Она не может стать ни Либерейсом, ни Наполеоном. Реальный человек может быть только самим собой.

Многие невротики, прошедшие курс первичной терапии говорили, что раньше их жизнь протекала словно в гипнотическом трансе. Поскольку над ними довлело прошлое, они едва ли сознавали, что происходит в их жизни в данный момент, в настоящем. Одна пациентка рассказывала, что она ощущала, будто все время находится в каком‑то изумлении. Она могла становиться любой по желаниям других людей только ради того, чтобы уживаться с ними. Разве это не то же, что делает загипнотизированный индивид? «Я буду таким, каким ты хочешь, чтобы я был, (папочка)».

Лора

Разницу между первичной терапией и другими психотерапевтическими подходами может подтвердить Лора, которая ранее лечилась у психотерапевтов — представителей различных школ. Случай этой пациентки кратко описан в этой книге в другом месте. Сама она написала блестящий отчет о своих ощущениях от первичной терапии. Лоре удалось показать, как в результате лечения изменилась психофизиологическая деятельность ее организма.

Я начала посещать сеансы первичной терапии за четыре недели до моего тридцатого дня рождения, и прохожу курс лечения уже в течение полных десяти недель. Сейчас у меня нет никаких сомнений в пользе первичной терапии.

Я сама являю собой типичный пример неудачи основанных на интроспекции и инсайтах методов психотерапии, так как

после семи лет применения основных методик и сменив трех психотерапевтов, я так и не обрела способности чувствовать. В таком состоянии и начала проходить курс первичной терапии. Другими словами, семь лет лечения не сломали даже первый барьер на пути к «выздоровлению» (то есть на пути к тому, чтобы стать реальной и чувствующей личностью). Я не стану тратить сейчас время на описание моего гнева по поводу пустой траты времени (врача и моего) и денег (исключительно моих) в течение всех этих семи лет. В последний год, проходя курс лечения у психотерапевта–экзистенциалиста, я пришла к заключению, что единственное, чего я добилась за эти семь лет — это то, что я нахожусь на пороге чего‑то очень большого, но не могу это почувствовать. Мне казалось, что я схожу с ума, и я думала, что готова узнать о себе нечто ужасное. Теперь я понимаю, что то, что я была готова почувствовать и было само чувство!

Я не знаю, с чего начать описание разницы между моим настоящим лечением и всеми прочими курсами психотерапии, какие я проходила в прошлом. Первичная терапия работает. Первичная терапия не создает подпорок, не позволяет мне «лучше себя чувствовать» и не облегчает мою повседневную деятельность. На самом деле нормально поступать и действовать очень легко, но нормальная повседневная активность не есть показатель хорошего состояния и самочувствия. Я понимаю, что очень многие не согласятся с такой моей оценкой. Если говорить от моего имени и от имени тех, кого я хорошо знаю, то могу честно утверждать, что правильное и приемлемое поведение — это не показатель здоровья. В моем случае, нормальное поведение указывает на то, что: (1) в раннем детстве я научилась притворяться и действовать так, чтобы заслужить любовь; (2) я верила в это (то есть, если я буду правильно себя вести, то меня будут любить); (3) эта любовь была нужна мне так сильно, что я продолжала притворяться и играть, несмотря на то, что игра истощала меня, и мне совершенно не хотелось лицедействовать; и (4) я очень хорошо научилась обманывать саму себя (например, «если я буду так хорошо поступать, то не буду болеть»). Три года назад я приняла девяносто снотворных таблеток, чтобы покончить с собой. Прежде чем принять таблетки, я сделала в доме уборку, поменяла постель, приняла душ и вымыла голо

ву. Даже в тот момент, когда моя болезнь достигла своего пика, когда разум и чувства были полностью отделены друг от друга, я прекрасно справилась со своими обязанностями, показав себя примерной домашней хозяйкой.

В современной психотерапии, направленной на улучшение внешнего самочувствия и на исправление поведения, есть еще одна вещь, которая очень тревожит и раздражает меня и многих других. Если мои родители не любят меня, и это действительно так; если я действительно одинока, и это действительно так; если наш мир поражен голодом и смятением, и он очевидно таков — то почему, спрашивается, я должна чувствовать себя лучше? Возьмем рациональную психотерапию. Я пришла к доктору К. (рациональному психотерапевту) на частный прием. В то время я считала его очень умным — вероятно, из‑за того, что он был со мной очень строг. Вспоминаю часть нашей беседы. Я сказала: «Я не могу этого вынести. Мне очень хочется, чтобы ко мне пришел друг, но мне очень не хочется просить его об этом». Доктор К. ответил: «Разве это не смешное и иррациональное чувство? Если вы хотите его видеть, то почему бы вам самой не позвонить ему?» При поверхностном взгляде на вещи, кажется, что в таком утверждении нет ничего нелогичного. Но мнение доктора К., что изменение мыслей пациента приведет к изменению его чувство, определенно нереально.

В первичной терапии я училась всему чувством и только чувством (а не рассуждениями), я постигла, что в основе моего нездоровья лежит неудовлетворенная потребность в материнской, а затем и в отцовской любви. Это самая основная потребность — потребность в ихлюбви. Если бы они любили меня, то они позволили мне реально существовать, быть, они дали бы мне то, в чем я так отчаянно нуждалась. Так как они оба по сути были больными детьми, то могли дать мне только то, что они хотели дать, а вовсе не то, в чем я нуждалась. Далее, не будучи сами цельными личностями, они требовали, чтобы я угождала им своим поведением, вместо того, чтобы позволить мне быть самой собой. В возрасте пяти лет я перестала быть реально чувствующей личностью. Стало ясно, что я не могу получить то, что мне нужно — просто быть собой — ия перестала чувствовать и начала лицедействовать. Это было начало моей

болезни. Все, что я делала после этого, все больше и больше отдаляло меня от моего реального «я» и от того, в чем я действительно нуждалась. Чем больше отдалялась я от своих реальных чувств, тем глубже и тяжелее становилась моя болезнь. Я научилась актерствовать для того, чтобы выжить, для того, чтобы не чувствовать боли, возникшей оттого, что я не получила любви, в которой нуждалась больше всего на свете — в их любви.

Изменить симптомы или внешние проявления этой потребности — не значит вылечить болезнь. Доктору К. хотелось, чтобы я поступала реально, чтобы я поступала хорошо, но он, кажется, так и не понял, что это желание не может сделать меня реальной и не поможет мне стать здоровой. Таким образом, отрицая наличие у меня моих собственных чувств, он тем самым отрицал и любую возможность улучшения моего состояния. Доктор К. с равным успехом может спросить меня, как мне избавиться от «иррационального» желания заставить любовника позвонить мне. Но как только я ощутила реальную потребность, причем не сразу, а настолько полно и часто, как я могла выдержать, до того момента, когда я почувствовала, что потребности больше нет, исчезло и невротическое поведение — исчезло, так как оно было всего лишь прикрытием реальной потребности. Это может показаться чудом, да и мне самой так кажется до сих пор, но это чувство стало реальным. Мало–по- малу, чем больше я начинала чувствовать, тем меньше мне приходилось актерствовать и лицедействовать. Чем больше (во время психотерапевтических сеансов) я позволяю себе почувствовать себя ребенком, которому нужна материнская и отцовская любовь, тем больше я освобождаюсь от этой потребности — освобождаюсь, чтобы быть взрослой, одинокой, отчужденной, свободной для радости общения с другими людьми, вольной дарить другим свободу быть самими собой, и свободной знать, что никогда не получу того, что мне надо от моих родителей, и что никто и никогда не сможет заполнить для меня эту пропасть.

Есть еще одна разница между первичной терапией и большинством современных психотерапевтических лечений. Естественно, это разница в методе. Еще одно основное отличие,

отличие, имевшее большое значение для меня, это разница в личности и роли самого психотерапевта. Перенос, который мы совершаем, ставя психотерапевта на место мамы и папы, делается сам собой, точно также как он происходит и в жизни, так как нужда в родительской любви не удовлетворяется. Следовательно, психотерапевт не должен брать на себя роль папы или мамы, чтобы заставить пациента ощутить чувство. Б самом деле, принимая на себя роль хороших или плохих родителей (вместо того, чтобы быть реальной личностью), психотерапевт надувает пациента точно также, как его всю жизнь надували родители. Следовательно, психотерапевт должен быть истинным, реальным в отношении с пациентом. Только в этом случае больной не будет кривляться перед ним и лгать.