Из вышеизложенного следовало, что личной жизни у адъютантов Секеринского по секретной части не было. По воскресным и праздничным дням Мартынова вызывали в управление, чтобы, к примеру, принять арестованного, присланного под конвоем откуда-нибудь из провинции. Провинция часто путала и направляла арестованного не по принадлежности, и тогда Мартынову нужно было оформлять на арестованного новые документы и заботиться о том, чтобы он попал в нужное место.
Кроме входящих и исходящих, адъютант должен был просматривать переписку с внешним миром лиц, находившихся в предварительном заключении, контролировать передачи к ним и заботиться о денежных переводах на их имя. «Сколько швейцарского шоколада и других деликатесов я пересмотрел в доме предварительного заключения у одной только Эсфири Тамаркиной, красивой еврейки, „невесты“[102] известного эсера Авксентьева!..» — вспоминает Мартынов.
Много времени отнимали у Мартынова рассказы возвращавшихся из уездов помощников начальника. В ожидании приема у «Пинхуса» они все толклись в канцелярии и делились с адъютантом своими богатыми впечатлениями. Полковник Кузубов, политического розыска совершенно не знавший, наоборот, научил Мартынова многому полезному. В частности, он привил молодому жандарму полезные навыки составления служебных документов, согласно которым любое лицо, читающее этот документ, должно было понять суть дела и его предысторию. Для этого, говорил он, надо сначала излагать главные моменты, а потом уже переходить к деталям.
В каждом управлении, пишет Мартынов, служило немалое количество лиц или персонажей, подходящих на комические роли. Как правило, им поручались самые простые дела или какая-нибудь чисто техническая работа, как это было с нештатным ротмистром Гришиным, пожилым человеком, в прошлом бравым уланом. Гришин появлялся в управлении позже всех и в самом мрачном настроении. К завтраку его настроение улучшалось, потому что он как-то умудрялся к этому времени уже принять рюмку-другую, причем насчет закуски он беспокоился мало. Покручивая сильно повислый уланский ус, он приступал к анекдотам или просил у всех в долг. Самым лучшим рассказчиком он бывал имени. в невеселом настроении. Неизменно, примерно раз в год, в управлении появлялась какая-нибудь петербургская обывательница, по виду домашняя портниха, и просила допустить ее к генералу. Все уже знали, что женщина приходила искать управу на ловеласа Гришина, и тогда на пути к телу Секеринского возникал «лукавый царедворец» Галочкин. Иногда ему удавалось замять скандал в самом зародыше, за Гришина вступались другие офицеры, они обещали даме повлиять на поведение бывшего улана и заверяли, что «подобного в будущем не повторится». Но иногда попадалась строптивая дамочка, и тогда генерал Секеринский вызывал бедного ротмистра на «ковер», делал ему внушение и лишал наградной рождественской выдачи, которую все называли «наградными на гуся».
Балласт, каким и являлся Гришин, был практически в каждом управлении. Когда Секеринский ушел на пенсию, на его место был назначен генерал-майор Клыков. Все офицеры собрались в кабинете Кузубова, чтобы представиться новому начальнику. «Появился небольшого роста крепенький генерал с „вахмистрскими“ подусниками, — вспоминает Мартынов, — который, поздоровавшись, сказал такие слова: „Я знаю, что в управлении… собраны сливки Отдельного корпуса жандармов…“» Стоявший рядом с Мартыновым подполковник толкнул его локтем в бок и прошептал, мотнув головой в сторону «балласта»:
— Смотрите, они первыми поклонились генералу на слово «сливки»!
Скоро Клыкову пришлось убедиться, что «сливки» не были даже простым молоком. Пробыв в должности адъютанта год и два месяца, Мартынов получил назначение на должность офицера резерва, то есть стал жандармским следователем. Ему было всего 27 лет, и он был поручиком. Дела поступали в основном из охранных отделений, и одним из первых его дел стало расследование по делу только что арестованного в Киеве Гершко Гершуни. Затем последовали дела по взрыву бомбы в Северной гостинице, убийству министра внутренних дел Плеве, шествию Гапона к Зимнему дворцу, аресту Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов с Троцким и Хрусталевым, дело о злоупотреблениях при приемке крейсера «Новик» и др.
С очередным назначением поручика произошел казус: он уже готовил дела к сдаче новому адъютанту поручику Калинину, как вдруг выяснилось, что Калинин ходил в самых близких друзьях с группой офицеров, завербованных Гершуни и проходящих по его делу как соучастники. Пришлось срочно переводить Калинина в другое управление, а Мартынову ждать нового кандидата. Как видим, корпоративное начало в Отдельном корпусе жандармов было довольно сильным, Калинин остался в корпусе и продолжал служить в тайной полиции.
Среди новых коллег Мартынова оказались полковники со значками об окончании военной академии и даже один генерал. В производстве у каждого офицера резерва находилось от 10 до 15 дел. Вели они эти дела под прокурорским надзором, вместе с товарищами (заместителями) местного прокурора. По окончании следствия сдавали дела в прокуратуру. Товарищи прокурора строго смотрели за соблюдением законности и неуклонно требовали подтверждения вины подследственных серьезными доказательствами. При несоблюдении этих требований дело беспощадно возвращалось обратно на доследование, а ответственному за него офицеру резерва грозили неприятности по службе[103].
После такой богатой практики Мартынов летом 1906 года был назначен начальником охранного отделения в Саратове.
В саратовской «глуши»
После практики, полученной в Петербургском губернском жандармском управлении, А. П. Мартынову предложили поехать в Саратов возглавить местное охранное отделение. В «глушь в Саратов» ему никак не советовал ехать генерал Иванов, когда-то работавший там на поприще железнодорожного жандарма.
— Что? В Саратов? — всполошился генерал, узнав о назначении поручика. — Там вас непременно убьют!
Нашелся еще один петербургский «саратовец» (или саратовский «петербуржец»), который подтвердил прогноз Иванова. Но Мартынов жаждал настоящей сыскной работы и после беседы у начальника Департамента полиции действительного статского советника Трусевича назначение принял без колебаний.
Стояло жаркое лето 1906 года. Революция шла на спад только в Москве, Петербурге да в победных реляциях недобросовестных царских администраторов, а в провинции, включая саратовскую, она шла еще полным ходом: горели помещичьи имения, взрывали и убивали «царских сатрапов», эсдеки и эсеры то и дело устраивали экспроприации в пользу революции, а все революционное движение принимало максималистский, то есть ультрарадикальный уклон. Москвич с петербургским опытом работы, Мартынов поехал в незнакомое Поволжье налаживать работу местного охранного отделения.
Перед отъездом он дал телеграмму своему предшественнику ротмистру Федорову, и на станции его с семьей встретил симпатичный штатский. Он подошел к Мартынову и учтиво осведомился, не к господину ли Федорову тот приехал. Встреча прошла гладко и без всяких осложнений.
С самого начала, в целях предупреждения на свою личность покушений со стороны местных революционеров, новый начальник решил соблюдать конспирацию и ходить только в штатском. Замысел увенчался успехом: пробыв несколько лет в Саратове на острие борьбы с революционерами, Мартынов остался практически неизвестным местному обществу. Перед самым отъездом из Саратова в Москву в 1911 году жена Мартынова приняла участие в собачьей выставке, и один местный бонвиван и сплетник, лидер саратовских кадетов с говорящей фамилией Арапов, проявил интерес к ее собаке. Когда полицмейстер Дьяконов сказал ему, что испанский пудель принадлежит начальнику местного охранного отделения, тот немедленно пристал к нему с просьбой представить его Мартынову. Кадет был уязвлен в самых лучших чувствах: как так могло получиться, что на протяжении пяти лет рядом с ним жил и работал главный охранник Саратова, а он даже и представления не имел, как он выглядит. Дьяконов, получив согласие самого Мартынова, на другой день издали показал его Арапову: вот он, мол, наш начальник охранки. Арапов снял шапку и перекрестился:
— Ну, вот, наконец-то сподобился!
Впрочем, Мартынову такая конспирация досталось ценой ограничений на некоторые стороны своего быта и общение с местным обществом, сузивших его знакомства до узкого круга избранных лиц.
Встретивший Мартынова чиновник саратовской охранки письмоводитель Аким Борисович Попов, «свой» человек упомянутого выше Евстратия Медникова, отвез нового начальника в «Большую Московскую гостиницу», располагавшуюся на Московской улице в центре города. Саратов произвел на поручика удручающее впечатление: это был далеко не Рио-де-Жанейро и даже не Москва. Город раскинулся широко, но спрятаться было негде, а еще труднее было незаметно для посторонних что-то найти или сделать. Все знали друг друга, появление незнакомого человека или филера охранки рядом с домом было заметно за версту.
