мне гаснет. И это еще до того, как он говорит:
– Ты должна отдать мне этот гобелен.
Я в какой-то мере ожидала от него этих слов, и все же они поражают меня больше, чем я ожидала, – и больше, чем мне бы того хотелось. Но то, что у меня голова идет кругом, отнюдь не значит, что я облегчу ему дело. Ведь сам он не сделал ничего, чтобы облегчить дело мне самой.
Есть тысяча вещей, которые мне хочется сказать ему сейчас, тысяча вопросов, которые мне хочется ему задать, но, чувствуя, как меня хлещет ветер, я начинаю с самого простого:
– Почему?
– Что ты хочешь сказать этим своим «почему»? – Похоже, мой вопрос поразил его. – Если ты и дальше будешь за него цепляться, то Жан-Люк и его прихвостни продолжат преследовать тебя. Это все равно что намалевать на твоей спине мишень.
– А тебе-то что? Это же моя спина.
Его глаза темнеют и словно начинают вихриться, как это бывает, когда он бывает особенно выведен из равновесия. Что устраивает меня – значит, он наконец понимает, что к чему.
– Послушай, Оранжело[26], сейчас не время упрямиться. Ты должна позволить мне забрать этот гобелен.
– А ты должен сказать мне, что происходит, Пенни Лейн[27]. Потому что твой интерес к этому гобелену имеет куда большее значение, чем простая защита меня от Жанов-Болванов.
– От кого?
– От Жанов-Болванов, – рычу я. – Этим именем я их называю.
Он улыбается улыбкой, которая на устах большинства была бы похожа на гримасу, но на лице Джуда однозначно остается улыбкой.
– Неплохая аллитерация, – замечает он.
– Ты меняешь тему, – парирую я. – Ты же знаешь, что мог бы перестать играть в игры и просто сказать мне, в чем дело.
– Ты думаешь, я играю в игры? – На его лице написана такая же напряженность, какая звучит и в его словах.
– Я не знаю, что думать! – парирую я. – Потому что ты не хочешь говорить со мной. Ни о чем!
– Это не так-то просто!
– А по-моему, это как раз очень легко. – На этот раз я не стану отступать чтобы ему было комфортно, потому что куда меньше я беспокоюсь о том, как бы не вывести его из равновесия, чем получить ответы, которые он не хочет мне дать. – Просто сделай глубокий вдох, открой рот и выкладывай то, что ты имеешь сказать.
Он открывает рот, затем закрывает его. Досадливо запускает руку в волосы, затем снова открывает рот. И снова закрывает
– Неужели тебе и впрямь так уж трудно быть честным со мной? – спрашиваю я спустя несколько секунд.
– Неужели тебе так трудно доверять мне? – парирует он.
Да! – хочется мне крикнуть ему. Потому что мне кажется, что достаточно еще одного предательства – и я разобьюсь вдребезги.
Но, если я скажу ему это, то стены, разделяющие нас, станут ее выше. И мы застрянем в этом тупике, в котором, похоже, очутились и в котором никто из нас не хочет уступить другому ни дюйма.
Так что, хотя огромной части меня ужасно хочется бросить ему в лицо кучу обидных слов, чтобы воздвигнуть вокруг себя защитную стену, я глотаю их все. И вместо этого протягиваю ему крошечную оливковую ветвь.
– Мне известно, что в этом гобелене есть что-то странное.
Глава 47
Я не в настроении для этого
Если такое вообще возможно, его лицо становится еще более замкнутым.
– Я вообще не понимаю, что ты имеешь в виду.
– Ты это серьезно? Это и есть то, во что ты хочешь сыграть? – спрашиваю я, придвинувшись к нему почти вплотную, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, насколько это вообще возможно, раз уж я на десять дюймов ниже него.
– Я вообще ни во что не играю, – ворчит он. – Я пытаюсь защитить тебя. Почему ты не можешь этого понять?
– А тебе никогда не приходило в голову, что я, возможно, не хочу, чтобы ты меня защищал? Может, мне тоже хочется, чтобы ты мне доверял.
– Я и себе-то не доверяю, Кумкват. К тебе это отношения не имеет.
Его слова повисают в жарком душном воздухе между нами. Части меня кажется, что это самая печальная вещь, которую я когда-либо слышала, а другая часть просто прокручивает его слова в моей голове снова и снова, пытаясь понять, не есть ли это очередная отмазка. Очередная ложь.
Но Джуд не лжет, нет. Он опускает детали, замыкается в себе. Он исчезает тогда, когда бывает больше всего мне нужен, но он не лжет. Тогда что значит, что он не доверяет себе самому? И, что еще важнее, почему?
– Это и есть то, чего ты хочешь? – вопрошаю я и в кои-то веки не пытаюсь скрыть ни мою оторопь, ни мою боль. – Просто и дальше отталкивать меня от себя, пока я не решу больше не возвращаться? Разрушить все – не только то, что у нас было, но и то, что у нас могло бы быть?
Маска сползает с его лица, и секунду я вижу скрывающуюся под нею муку. Вижу боль, нерешительность и глубочайшее отвращение к себе самому, о существовании которого в глубине его души я никогда прежде даже не подозревала. Все это взывает к боли внутри меня самой, заставляет меня тянуться к нему, чтобы утешить его, хотя сам он и разрывает меня на части.
– Я просто не хочу причинить тебе боль, – говорит он мне голосом, охрипшим от муки.
– Ты только и делаешь, что причиняешь мне боль, – парирую я, меж тем как вокруг нас продолжает бушевать шторм. – Три долгих года ты только это и делал. Как, сказав мне правду, ты можешь сделать все еще хуже, чем то, что нам уже пришлось пережить?
Кажется, все его существо сжимается при этих моих словах.
Но затем он снова тянется ко мне и прижимает меня к своему большому теплому могучему телу.
Прижимает так крепко и так осторожно, что я едва могу дышать от эмоций, бурлящих во мне.
– Мне кажется, я всю свою жизнь только и делал, что старался не причинить тебе боль, – шепчет он мне на ухо.
Эти слова пронзают меня, как один из ножей Иззи, пробив то, что осталось от моей защиты и проделав брешь во мне самой.
– Кажется, мы потратили последние три года, непроизвольно причиняя друг другу боль, – шепчу я. – Возможно, нам пора испробовать что-нибудь другое.
Он отвечает не сразу – по крайней мере, словами. Вместо этого его губы скользят по моему
