Это было обычное для греков, мягко говоря, вольное обращение с исторической правдой. На самом деле за полвека до того, при Симеоне Великом, именно Македония стала на время частью Болгарии. И тон для общения со Святославом, и тему Цимисхий выбрал самые неподходящие. Святослав презирал наемщину, и мало чем можно было заслужить большую ярость князя, нежели обращением с ним, как с наемником. Просто трогательно читать рядом с этим образчиком имперского «дипломатического» хамства слова Диакона, что-де Святослав «проникся варварской наглостью и спесью». Боги благие, ну чья бы корова…
Святослав – в изложении Диакона – ответил на имперскую наглость и спесь армянина вполне соответственно. Он издевательски потребовал «приплатить» – выдать… выкуп за каждый город и каждого болгарина. В противном же случае пусть азиаты-византийцы «покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, если хотят сохранить мир». В этом заявлении видят воспоминание о тех временах, когда славяне владели Балканами безраздельно, – мы говорили, что и в Византии их помнили. Рожденный в Пурпуре писал про ту эпоху: «Ославянилась и оварварилась целая страна». Я же склонен видеть здесь, во-первых, проявление ясно различимого в былинах расового чутья русов. Былины четко делят мир на европейцев, с которыми не зазорно заключать браки, а войны с ними следует, словно семейные ссоры, предавать забвению, и азиатов, войны с которыми составляют главное содержание эпоса. Брак же и вообще сожительство с ними столь постыдно, что мужчина может пойти на них лишь под чарами колдуньи-азиатки, женщина же должна избегать их любым путем – вплоть до самоубийства или убийства. К первым относят «Землю Ляховецкую (или Политовскую)» и «Землю Поморянскую», королевство «Тальянское», загадочный Леденец за Виряйским (Варяжским) морем, из которого приплывает Соловей Будимирович. Ко вторым – всевозможных степных «татар», Хазарию («Землю Жидовскую» или «Задонскую»), племена лесных дикарей («Корела проклятая, неверная», «Чудь белоглазая» и «Ливики») и… Византию в лице «царя Константина Боголюбовича» и ведьмы «Маринки Кайдаловны», повелительницы Корсуни-Херсонеса. Обязательно надо заметить, что это не расизм рахдонитов и Рожденного в Пурпуре, когда всех, кроме самих себя, считают за «песок», «холопов» или «особей». Это именно здоровое расовое чутье, деление мира на «своих» и «чужих». Притом, как уже говорил я в этой главе, самого отъявленного чужака могли пощадить, но «своему» предателю пощады не было. Во-вторых же, здесь получило явное продолжение киевское заявление Святослава. Помните – «Середина земли моей»? Святослав явно собирался присоединить к своим владениям всю европейскую часть Византии.
Что означает, самое малое, захват и разрушение Константинополя.
Иоанн ответил посланием столь же наглым, как и первое. Он требовал «по-хорошему» убраться из Болгарии, грозя в противном случае изгнать русов из нее. Более того, он язвительно напомнил Святославу о гибели флота его отца под струями византийских огнеметов. Он даже приплел здесь и последующую печальную участь Сына Сокола. Именно из письма Цимисхия стали известны историкам подробности про два дерева, меж которых его разорвали, и про участие в его гибели загадочных для большинства историков «германцев». И вряд ли эти подробности появились здесь случайно. Версия, предложенная мною в главе «Убийство в Древлянской земле», полностью оправдывает упоминание об участи Игоря в послании Иоанна. Цимисхий недвусмысленно намекает на участие пособников Византии в его убийстве и угрожает Святославу, подразумевая, что очередные «германцы» могут оказаться и рядом с ним. Увы, как показали последующие события – император не совсем блефовал. «Если ты вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – грозил император, – ты найдешь погибель здесь со всем твоим войском, и ни один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи». Скифия здесь, конечно, Русь. Факелоносцами же в Древней Спарте называли полковых жрецов, сопровождавших войска спартанцев в походы и почитавшихся неприкосновенными. Гибель факелоносца была метафорой, символом гибели всей армии до единого человека. Намекает ли здесь Цимисхий на эту метафору (что было бы странно в письме кавказского солдафона вождю варваров), или подразумевает, что в русском войске были подобные жрецы? Трудно сказать. Наверняка какие-то полковые жрецы в воинстве Святослава были. Можно вспомнить искалеченного тевтонами жреца Стойгнева и Накона, захваченного в плен после битвы на Раксе. Но это – все, что мы можем по этому поводу сказать.
И снова хамство Цимисхия получило достойный ответ. В своем послании Святослав вежливо советует цесарю не утруждать себя путешествием в далекую горную страну варваров. Скоро он, Святослав, намерен сам разбить свои шатры под стенами Царя городов. Если же сам Цимисхий осмелится встретить русов в чистом поле, то он на деле узнает, что русы – «не какие-нибудь ремесленники, добывающие средства к пропитанию трудами рук своих, а мужи крови, оружием побеждающие врага. Твои же угрозы способны напугать разве что очень уж изнеженную бабу или грудного младенца», – презрительно завершает послание Святослав. Он подтверждает свое намерение захватить Константинополь.
Русская летопись передает речи князя более лаконично, но смысл остается тот же. «Хочу на вы идти и взяти ваш град, аки сей», – сообщал Святослав, согласно ей, в Царьград из Переяславца.
Прозвучало грозное «иду на вы». И вслед за спешащими с ответом князя в Константинополь гонцами двинулось войско Святослава.
Разумеется, подготовка Цимисхия к войне не исчерпывалась написанием злобных и хамских ультиматумов. Прежде всего, император позаботился о своей личной безопасности в готовящейся войне. Он окружил себя «живым доспехом» – гвардией отборных воинов, получивших название «Бессмертных», как и телохранители древних владык Персии. Командовал отрядом с персидским названием сын критского эмира Абд эль Азиса Анемас, урожденный Аль Ну Мин. Владыка-армянин, окруженный отрядом телохранителей с персидским названием, возглавляемым арабом, – можно ли удивляться, что Святослав называл византийцев азиатами и считал, что им не место в Европе?
Затем Цимисхий, прекратив столь близкие сердцу его предшественника войны против арабов, вызвал с восточного фронта двух уже становившихся легендами полководцев – Варду Склира и знакомого нам храброго скопца, патриция Петра. Про этого последнего Диакон рассказывает, что он отражал набег «скифов»-русов на провинцию Македония. Там якобы во время сражения некий вождь русов богатырского телосложения, «надежно защищенный панцирем», вызывал ромейских смельчаков на поединок. Петр вызов принял и варвара одолел. И все бы хорошо, вот только Диакон проговаривается, внезапно раскрывая обстоятельства «поединка»: «Тогда Петр… мощно развернулся и с такой силой направил обеими руками копье в грудь скифа…» «Развернулся» … ромеи в это время бежали, и их вождь, внезапным ударом сумевший свалить увлекшегося преследованием руса, исключением не был. «Вызов» руса, вероятно, был простыми насмешками над удирающим неприятелем. А участие в битве Петра, покорителя Антиохии, яснее ясного раскрывает подлинное значение «стычки», «отражения набега». Маршал Рокоссовский или Жуков несколько неуместны в ликвидации отряда немецких диверсантов, проникших через линию фронта, не находите, читатель? Полководцев масштаба Петра бросают только на серьезные сражения. И они, как, например, Петр, эти сражения иногда проигрывают. Ибо, закончись бой победой византийцев, в труде Диакона он, конечно, стал бы не «стычкой», а генеральным сражением. Впрочем, о Диаконе, его братьях по перу и о войне Византии с Русью мы расскажем чуть позднее. Пока же закончим рассказ о приготовлении к войне противника нашего героя. Итак, Варда Склир и Петр должны были расположиться со своими войсками в пограничных областях и зимовать там, готовя воинов к боям в новых для них краях, при совершенно ином климате, и оберегать границу от русов. Как мы только что увидели, получалось последнее не всегда.
Третьим мероприятием Цимисхия была подготовка корпуса шпионов для засылания их в тыл врага. Для этой работы были необходимы люди, владевшие языками и болгар, и русов. Их снабжали «скифской», то есть русской одеждой, едва ли не снимавшейся с павших в боях русских воинов. Не хочу думать, что среди шпионов Цимисхия были крещеные русы из армии Византии. Все-таки русы и воины!
Все эти меры рисуют нам лицо Цимисхия – полководца и человека – с поразительной ясностью. Это уже не «православный крестоносец» Фока. Это умный, хитрый, расчетливый и циничный человек. Никаких нравственных ограничений у него нет. Ему нужна победа, победа любой ценой. Он охотно заплатит за нее своей честью и чужими жизнями. В общем, перед нами очередное подтверждение того портрета, что можно было нарисовать еще по дням заговора против Никифора. Амбициозный и беспринципный хищник, не ведающий запретных путей к единственному своему идеалу – Победе. Не победе Византии или православия, не победе Христа и Богородицы – победе Иоанна Цимисхия! Противником может оказаться старый враг или вчерашний друг, христианин, мусульманин, язычник, вождь варваров или свой собственный государь – Цимисхию все равно. Задолго до Борджиа, Сфорца, Макиавелли православная Византия породила этот человеческий тип. В Никифоре Фоке могло найтись нечто, достойное уважения. Цимисхия, воплощавшего все наиболее мерзкие для руса черты Византии, Святослав мог лишь ненавидеть. Словно сама Судьба, почитавшаяся язычниками, как сила, правившая и людьми, и Богами, поставила против нашего героя человека, во всем ему противоположного. Впрочем, довольно пока о нем.
