Стырь хмыкнул. Князю было уже так нехорошо, что он даже не понял, искренне это, или его ординарец так к нему подлизывается.
– А что, стены есть, батюшка Иона тоже есть… Можно и монастырь. Если тут такое гнилое место, тогда уж лучше и без служанок обходиться. Тут же город большой, кого угодно поднанять получится, и мужчин, чтобы они кашеварили или, скажем, портомойничали.
– Ты лучше скажи, стражники тебе как показались?
– Да никак не показались. Глупые, в городе служить только и обучены, нет в них… не знаю, как сказать, князюшка, но они опасности не разбирают заранее, и службу не разумеют, и оружие содержат так, что я бы от Титыча не одну зуботычину за это схлопотал в прежние времена.
– Что-то я сержанта такого у нас по службе не помню?
– Так это дядька мой, он меня еще до службы строжил, он с батюшкой твоим, князем Полотой, на войну ходил, пока ему ногу не покалечило. Он сейчас, поди, при матушке твоей, так что разминулся ты с ним как-то.
Дальше князь не услышал, потому что уснул. Хотя по-прежнему разбирал голос Стыря, который долго еще что-то излагал и, похоже, спорил со спящим князем.
А потом, уже перед утром, у него возникло странное ощущение, которое было непросто понять, и уж совершенно невозможно было передать. Ему сквозь сон стало казаться, что он неким образом отделился от самого себя же, что он расстался с телом, и взлетел над всем Парсом. И открыл, что люди продолжали жить в нем своей жизнью, что было в городе очень много всего, о чем князь никогда бы не догадался, если бы вот так не… вышел из своего тела. Кто-то задумывал мелкие, неинтересные интриги против своих близких, иногда и родных даже, потому что хотел стать кем-то иным, не похожим на себя. Кто-то мечтал о любовном приключении, которых и так, вообще-то, бывало немало, но все же хотело чего-то еще, нового и необычного. Кому-то мнилось, что с богатством разрешатся все трудности жизни, все злоключения, какие этих людей постигали, но и это было не так, потому что любые деньги не могли принести успокоенности и радости, которых эти вот жадные уже не понимали, просто разучились принимать это во внимание, как разучиваются иногда разговаривать на другом языке, если долго им не пользоваться. И было много чего другого…
Это и была жизнь, которую князь так вот неожиданно стал понимать чуть не всю целиком, во всем ее бурном, а иногда и унылом великолепии, либо даже во всей ее убогости и жалкости. И он слегка испугался этого состояния, хотя отлично понимал, что ничего плохого с ним лично в этом сне произойти не может.
Он запомнил этот сон, и раздумывая над ним, решил что попросту слишком много с ним за один день случилось необычного, магического, а это просто так не проходит, это способно воздействовать на такие стороны и струны человеческой природы, что остается с этим только примириться, и довольствоваться тем, что происходило это все же во сне, не наяву, и возможно, никогда больше не повторится. И лишь тогда он понял, что это был сон, который уже оказался ему знаком, он к князю Диодору уже приходил, и вызывал почти такие же мысли прежде, после просыпания.
Оттого и утро настало как-то незаметно. Князь поднялся, умылся, побрился даже, приоделся как следует, спустился к завтраку, и почти половину всего завтрака жевал, не чувствуя вкуса, не замечая своих сотрапезников, едва сознавая, где находится. Лишь Густибус вывел его из этой зачарованности, объявив, что ночь прошла куда как беспокойно.
– Почему? – спросил князь.
– Так ведь к Дерпену врача местного три раза пришлось звать. Он и впрямь был… нехорош, – пояснил маг. – Оказывается, лекарь разбирается в своем ремесле, ожидал этого и готовился даже. Вот и прилег у нас в какой-то каморке, где ему мейстерина постелила.
– Что с Дерпеном? – опять спросил Диодор.
Батюшка к разговору интереса не проявлял, как жевал свои блинчики с медом, так и продолжал, должно, и сам поднимался к раненному воину, или успел уже переговорить с врачом.
– Утром врач сказал, что опасность еще не миновала, но теперь дело пойдет на поправку, потому что Дерпен борется. И пусть медленно, но выздоровеет.
– Жаль, что медленно, – отозвался князь, едва не с удивлением ощущая, что и сам начинает чувствовать вкус пшенной каши с молоком, которую щедрой рукой наложила ему в тарелку мейстерина этим утром. – Он был бы нужен.
– Ты князь и сам не до конца здоров, – буркнул батюшка.
– А что же лекарь этот с нами за стол не сел? – спросил князь рассеянно. – Заодно бы и познакомились.
– Спит, – коротко отозвался батюшка.
Тогда в гостиную, где они, оказывается, находились, вероятно, потому, что магические маячки слежения после молитвы батюшки растаяли, испарились без следа, исчезли, как будто их и не было никогда, строевой походкой вмаршировал Стырь, который был хоть и в небрежно застегнутой рубахе, но все же выглядел молодцом. Лишь одно и было неладно, что он казался каким-то сырым, вероятно обходил стражников, мельком подумал князь.
– Там… притащили кого-то к нам на носилках здешних.
Густибус фыркнул, батюшка спокойно и едва ли не устало усмехнулся. А Диодор так посмотрел на Стыря, что тот тут же стал поправлять рубаху и застегивать пуговицы камзола.
Это оказался Атеном, сегодня он был без повязки вокруг головы, но зато звенел шпагой, которую поправлял все время, привыкая к этому новому для него атрибуту наряда. Князь догадался, что куртье после ночного боя решил сделаться крутым воякой, и начать изучать шпагу как полагается, с тренировками. Шпага подходила к его длинной фигуре не больше, чем морской парус обычной деревенской телеге.
– Князь, – заговорил Атеном, после непременного ритуала раскланиваний, – к нам в посольство прибег… Прибежал посыльный из Лура от казначея его величества с просьбой незамедлительно с тобой переговорить.
И Диодор снова, как по приказу, ощутил, что нога начинает разбаливаться, мешая ему ходить и даже раскланиваться принятым тут образом. Ему бы, по всему, следовало устроиться перед камином, с книжкой какой-нибудь для вида, подумать о том сне, в котором могло оказаться и что-то любопытное, даже полезное для расследования, потому что голова у князя на удивление хорошо работала в том-то сонном состоянии, но приходилось все отставить, и заняться выполнением нелепой просьбы.
– Атеном, напомни-ка, как его зовут, – попросил князь.
– Казначея Парского королевства, главного распорядителя королевского двора зовут сьер Тампа тет Копмусат, граф Сасумон, граф ла Винж, барон…
– Как его зовут при дворе, – перебил куртье Густибус.
– Графом Сасумонским. И он весьма влиятельная фигура.
Далее князь опять отвлекся от окружающего, оделся механически, словно деревянная кукла, с помощью Стыря, который заметил повадку Диодора этим утром и бросился помогать. Но одевался, должно, не очень быстро, потому что когда вышел, на их невысоком крылечке, всего-то в две ступени, топтался Густибус в полном параде, и Атеном, разумеется. Куртье пояснил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
