Читаем без скачивания Журнал Наш Современник №12 (2002) - Журнал Наш Современник

Школьный учебник “ответственен более, чем ученое сочинение”, — писал вели­кий русский ученый П. А. Флоренский в труде “Предполагаемое государственное устройство в будущем”, созданном в первые советские годы. В русской педагогике считаются образцовыми школьными учебниками “Алгебра” А. П. Киселева и “Физика” А. В. Перышкина. “Учебная книга русской истории” С. М. Соловьева, по которой занимались поколения русских гимназистов, все же не отвечает полностью требованиям, предъявляемым к школьному учебнику. У великого историка нет (и не могло быть) такого же выверенного годами представления о возрастных возможностях детей, о методах влияния на их развитие, как у Киселева и Перышкина — с их педагогическим опытом. Что же касается образцового учебника по русской литературе, то не было такого ни у дореволюционных гимназистов, ни у советских школьников — при том, что отечественная словесность во все времена считалась в нашей системе образования предметом номер один.

Впрочем, потому и не было в России эталонного учебника по литературе, что в учебник по предмету и образующему, и воспитывающему необходимо вместить и духовно-эстетическое познание, и социально-историческое, и, само собой, — художественное. А из тех книг, что мы имели в годы своего ученья, очевидно, каждый припомнит непременные биографические сведения о классиках и неукосни­тельные разборы входящих в школьную программу произведений. И мы можем также вспомнить, что даже самый занудный автор учебника предполагал в ученике умение читать и сопереживать прочитанному. Ну, на худой конец, обязательным было хотя бы беглое знакомство с русской классикой — по списку, продиктованному учителем перед летними каникулами. Однако в нынешнее время уже вряд ли учитель может надеяться на надлежащую подготовку школьников к урокам литературы. В наше время в начальных классах уроки чтения и так были сокращены, а теперь — с введением уроков по информатике со второго класса — вряд ли дадут на чтение больше часов.

Я однажды была допущена на заседание министерского Экспертного совета, определяющего, получит ли учебник по литературе министерский гриф. В числе пожеланий, высказываемых членами совета, чуть ли не самым главным было то, что нужен не только разбор, но и обязательно краткий пересказ изучаемых произведений: “Мы должны ориентироваться на современных школьников, а они читать классику не хотят и не будут”. Все, кто там был, прекрасно понимали, что литературу по пересказам изучать  нельзя, это губительно для развития детских умов и чувств. Просто у них речь шла о совсем другом предмете, хотя и под тем же названием “литература”, который ныне вводится в русской школе. Процитирую “Обращение к общественности России”, подписанное профессорами, докторами филологии ведущих вузов: “Литературному образованию грозит превращение в нечто необязательное, вроде уроков пения и физкультуры” (“Литературная газета”, 2002, № 33). Литературоведы и методисты протестовали против “выталкивания литературы” из школьных и вузовских программ, требовали от реформаторов обра­зования “бережного отношения к национальному достоянию и гордости России — к ее литературе”.

Ну и что мы все получили в ответ? “Обращение” было опубликовано за две недели до начала учебного года, а министр образования В. М. Филиппов, выступая 2 сентября по телевидению, говорил о том, как нужны нашим детям новые вводи­мые в школе предметы — экономика, правоведение, информатика, и ни слова не сказал об уроках русского языка и литературы. То же повторилось через полмесяца на “Парламентском часе”. Министр говорил все о тех же, отныне главных, предметах — экономике, правоведении, информатике, но ни слова о русском языке и литературе. Очевидно, это и был ответ на “Обращение”.

Каким же может быть в этих условиях школьный учебник по русской литературе — да еще по литературе ХХ века? Ведь российское образование и впредь будут переделывать под западноевропейские и американские стандарты. А там уже давно отказались от последовательного, линейного изучения литературы в ее связи с историческими событиями, с народной жизнью. Признано целесообразным изучение литературы по “узловым пунктам”. В России до этого еще не дошло. Но дают себя знать подготовительные меры: сокращение уроков литературы начиная с первого класса, с уроков чтения, и введение чисто информационной системы ознакомления с литературой в виде набора имен и наименований.

Поэтому, оценивая учебник Виктора Чалмаева и Сергея Зинина, очевидно, следует прежде всего отметить правильно найденное стратегическое решение. Дело в том, что в министерских программах по русской литературе ХХ века нет того отбора имен первого ряда и опорных произведений, какой предложен в таких же министерских программах по XIX веку. И, конечно же, справедливо заметил во вступительном слове к этому учебнику директор Пушкинского дома Н. Н. Скатов: “Еще не вполне ясно, что станет классикой и останется навсегда, а что — даже снискавшее сиюминутную популярность — тем не менее со временем забудется, и забудется тоже навсегда”. По определению Н. Н. Скатова: “Авторы учебника, который вы держите в руках, постарались найти золотую середину, соблюсти баланс для того, чтобы учащиеся смогли увидеть максимально объемную картину литературного развития страны”.

И вот как, к примеру, выстроен в учебнике плотный и насыщенный раздел по литературе начала ХХ века. Дана обзорная статья с весьма основательным перечнем принадлежащих к этому периоду писателей. Здесь, что называется, никто не забыт. А затем идут главы о Льве Толстом и Чехове на рубеже XIX и XX веков, о Бунине, Горьком, Куприне. Леонид Андреев все же отмечен звездочкой — только для тех, кто хочет знать больше, чем предполагает обязательный минимум. И далее идет раздел “У литературной карты России”: Шишков, Чапыгин, Сергеев-Ценский. Шрифтом помельче — совет поинтересоваться Серафимовичем, Неверовым, Зайцевым, Шмелевым, Ремизовым. В главе о Серебряном веке прежде всего сказано, откуда взялось такое определение. Оно приобрело популярность в среде эмиграции первой волны — с ее тоской по Родине, опасениями, что России грозит некий бесплодный “чугунный век”. “Но, как мы видим, последующее развитие русской литературы опровергает эту точку зрения”, — поясняет учебник. Эта глава может, конечно, вызвать неприятие у той части учителей, для которой Серебряный век — самое любимое. Но ведь авторы учебника разделяют их восхищение поэзией. И сказано в предисловии о единстве и целостности многосоставной русской литературы ХХ века, о любви к России писателей всех направлений, о “русской точке зрения”, которую писатели защищали и на Родине, и в эмиграции... И все же учебник дает максимально объемную картину литературного развития России. Это можно иной раз сделать, просто сопоставляя тиражи: сборники стихов Северянина, Цветаевой, Мандельштама — 100, 300, 500 экземпляров; горьковские сборники прозы и поэзии — более 200 тысяч; альманах “Шиповник” с прозой Ремизова и Зайцева — 17 тысяч. А ведь это — мнение русского читателя.

В качестве примера взвешенной расстановки плотного и насыщенного материала можно привести и раздел о литературе 20-х годов. В учебнике преиму­щество отдано поэзии — Есенину и Маяковскому, а не прозе — Пильняку, Фадееву, Фурманову, Бабелю.

Авторы учебника придерживаются традиционного изложения: биографические сведения, разбор включенных в программу произведений. Литературные термины вводятся в связи с конкретными произведениями. И никаких пересказов содержания! Я отнесла бы к достоинствам учебника Чалмаева и Зинина то, что он лаконичен, даже суховат, как оно и должно быть, когда бережешь время. Фраза, сообщающая, что Константин Фофанов был замечен Чеховым, Репиным, Полон­ским, дает школьнику больше, чем перечисление достоинств ныне полузабытого поэта. Что же касается литературоведческих эмоций, то они били через край в “тусовочных” учебниках и хрестоматиях, выходивших в 90-е годы: кому — дифи­рамбы, кому — оплеухи. Любопытно, что оплеуха могла быть отвешена и в XIX век — например, Чернышевскому. В одном из учебников по литературе ХХ века половину материала о Бунине дали в начале, рядом с Куприным, другую отправили в эмигрантскую литературу, к Синявскому и Максимову. А глава о Бабеле заверша­лась возгласом: “Мы все виноваты перед Бабелем!” Неужели и сегодняшние школьники перед ним виноваты?

Чалмаев и Зинин начиная с предисловия объясняют и доказывают, что невозможно сводить русскую литературу только к революционным традициям, как невозможно и преувеличивать роль эмигрантской ветви. Слово о реальной сложности русской литературы ХХ века, которую  надо понять, первым произнес Вадим Кожинов. “Подлинное творение искусства, в том числе и искусства слова, литературы, — писал Кожинов, — никогда не вмещается в политико-идеологические категории — то есть в данном случае в “советское” и “антисоветское”. Литература обращена к человеческому, а в известной мере и вселенскому бытию в его целостности”. Напомню, что в начале второй половины ХХ века, в 60-х годах, статья Кожинова “К методологии истории русской литературы” вызвала, как сейчас бы сказали,  с к а н д а л   в советском литературоведении. Время правления Николая I тогда было заклеймено как “царство духовного разврата и девальвации всех нравственных ценностей”. Был целый букет таких формулировок. А Кожинов написал, что 30-е годы XIX века — “духовная Эллада” России, эпоха Пушкина, Гоголя, Лермонтова — блистательный был приведен перечень.