– Нет, я сильно пострадала при падении... очень сильно, но разум мой сохранился. Я ухватилась за бревно в воде, а приливом меня унесло далеко отсюда. Там меня подобрали рыбаки и выходили.
Лицо Карра изображало растерянность. Его красивые синие глаза словно затянуло дымкой. Старуха подняла руку к лицу и отвела вуаль. И перед Карром предстало лицо как бы двуликого Януса, которое было тем ужаснее, что изуродованная часть плавно переходила в прелестную половину, не обезображенную при падении. На этой половине сохранился чудесный темный глаз с длинными ресницами.
– Это невозможно! – Карр в ужасе попятился.
– Это трудно себе представить, – поправил его голос Дженет. – У меня ушли годы, чтобы прийти в себя. Помнишь ту ночь, когда ты убил меня? Тогда я поклялась, что сделаю все, чтобы защитить своих детей от тебя. И, поклявшись в этом, я вернулась. Мне надо было убедить тебя нанять меня в няньки к своим же детям. И мне это удалось. Я получила возможность быть с ними, любить их, но самое главное – я могла уберечь их от твоего тлетворного влияния.
– А они знают? – спросил Карр.
– Нет, – ответила Гунна. Улыбка исчезла с ее лица. – Им я не открылась. Я боялась, что кто-нибудь из них случайно проговорится и ты убьешь меня. Поэтому я оставалась Гунной, их нянькой. Ведь знаешь, Рональд, по большому счету ты действительно убил меня, потому что теперь я никогда не смогу открыться им. Разве они поймут? Да и что я им скажу? Хотя я и была нянькой, компаньонкой, прислугой, наставницей, я не была им матерью.
Карр обернулся, чтобы посмотреть на красавицу Дженет, но она исчезла.
– Дженет! – позвал он.
– С кем ты разговариваешь, Рональд? – обратилась к нему старуха.
– С Дженет, с тобой, с... – Он остановился. Взгляд его был полон ужаса. Разве живая женщина может преследовать человека как привидение? И все же она преследовала его уже много лет, он так часто видел ее...
– Ты сошел с ума, Рональд, – тихо заключила живая Дженет. – Как мой дух может преследовать тебя, если я жива и душа моя со мной, хотя ты очень хотел отделить ее от тела. Как иначе объяснить, что тебе все время является это привидение? Ты сошел с ума, тебя преследует собственное зло.
– Нет! – в ужасе закричал Карр. – Убирайся! Убирайся отсюда! Ты – привидение, ты не живая, ты не Дженет. Дженет прекрасна, она меня любит. Дженет...
– Дженет здесь, – сказала Гунна. Прекрасная часть лица улыбнулась ему, а изуродованная исказилась в подобии улыбки. Он попятился назад, размахивая руками, словно отбивался от нее.
– Чудовище! – воскликнул он.
И когда, потеряв равновесие, он в ужасе полетел вниз, то все еще продолжал кричать.
Пятнадцать минут потребовалось каменщикам, чтобы спуститься вниз, к утесам. Они услышали крик, а некоторые даже видели, как мужская фигура летела вниз, прежде чем исчезнуть среди скал.
– Господи, пощади его душу! – произнес Джейми Крег, осторожно заглядывая с обрыва вниз.
– Давайте я спущусь к нему, – предложил Горди, обвязывая веревку вокруг пояса.
– Хорошо, – согласно кивнул Джейми, – но спешить некуда, никто не может выжить, упав с этих скал. Не так ли, Гунна? – Он с грустью посмотрел на изуродованную старуху, которая подошла к месту происшествия вместе с небольшой толпой.
– Да, – спокойно подтвердила она, – никто не может остаться в живых, упав отсюда.
Эпилог
Замок Мейден-Блаш, Остров Макларенов Рождество, 1766 год.
– Я не очень-то надеюсь на него, – заявил Эш Меррик. Он сидел рядом со своей женой Рианнон и тихим приглушенным голосом разговаривал с братом Рейном. Снаружи в окна яростно бился северный ветер, а в большом камине замка уютно потрескивали поленья, и огонь разливал вокруг живительное тепло.
Всех детей с большим трудом удалось, наконец, уложить спать. Очутившись в своих постелях, они мгновенно заснули. Все, за исключением маленькой дочери Эша. Гунна сидела у огня, помогая Коре сушить волосы, а Кей уютно устроился в большом глубоком кресле, на коленях у него, как всегда, лежала раскрытая книга.
Рианнон укачивала свою недавно родившуюся дочку и мало прислушивалась к словам мужа. Рейн согласно кивал в ответ.
– Бедняга, я знаю, что не следует жалеть его, но ничего не могу с собой поделать. Я хочу сказать, что мы-то с тобой тоже хороши, попались, так что не стоит жалеть.
– Вот именно, – подхватил Эш.
– Ага! – Сзади к стулу Рейна неслышными шагами подошла Фейвор, только что уложившая спать их последнего отпрыска. Она склонилась к мужу и прижалась к его плечу щекой. – Когда человеку плохо, ему хочется, чтобы и другим было плохо. – Глаза ее смеялись. – Вы двое ужасная, отвратительная пара! С чего это вы желаете кому-то того, что вам самим так ненавистно?
– Ну... – невнятно замямлили братья.
– Фейвор, любовь моя, – попытался защититься Рейн, – сама подумай о жертве. Он ведь не мальчик, и с головой у него все в порядке.
– Что бы он ни натворил, он всего лишь мужчина, Рейн Меррик. Подумай только, что его ждет, – возразила Фейвор. На это у братьев ответа не нашлось.
В это самое мгновение раздался женский голос, спокойный, уверенный и очень притягательный.
– Набросок Эштона уже готов, – произнес голос. – Рейн тоже уже позировал, и я.
В комнату вошла Фиа. Ее прекрасное лицо было, как всегда, загадочно, и только по тому, как прозвучали отдельные слова, можно было понять, что она чуть-чуть сердита. Одна тонкая бровь приподнялась выше другой. С царственным величием Фиа ждала ответа на свои слова.
– У бедняги нет ни малейшего шанса, – пробормотал Эш.
– Знаешь, получаются очень славные семейные портреты, – продолжила Фиа.
Томасу Донну недавно присвоили титул виконта Макларена за его неоценимые услуги Короне. Услуги эти заключались в том, что он избавил моря ее величества от разбойников. Томас вошел следом за женой. Высокий, стройный, он выглядел таким же суровым, как жизнь, которую вел.
– Не знаю, не знаю, – вступила в разговор Рианнон, которая, очевидно, все-таки прислушивалась к беседе, укачивая младенца. Она оторвала взгляд от лица дочери и внимательно посмотрела на Томаса. – Могу поставить золотую гинею, что Макларен не согласится, чтобы написали его портрет.
– Пари, – тут же подхватил Эш и, наклонясь к жене, прошептал: – Если я выиграю, то хотел бы получить выигрыш чем-то более ценным, чем золото, моя дорогая женушка. – От этих слов щеки Рианнон порозовели.
– Но я хочу семейный портрет, – заявила Фиа, поворачиваясь к Томасу. Он осторожно посмотрел на нее. Фиа качнула бедрами, очень чувственно, она знала, что это действует на Томаса безотказно.
