подобие нации. Ислам был еще одним мощнейшим объединяющим фактором – но он же порой был источником нестабильности. Удаленность Африки от Стамбула, где находился формальный центр мусульманского мира, а главное – халиф правоверных, а также, конечно, достаточно тяжелые условия жизни основной массы местного населения порождали разного толка секты и даже пророков, объявлявших быстро захлебывающиеся в крови джихады. Но иногда им в какой-то мере везло: в 1819 году одна из сект основала теократическое государство Бардера, которое стало воевать против своих соседей – султанатов Геледи, Тунни и Барауэ. В середине XIX века Бардера была разгромлена, но очаги джихада сохранились. В середине XIX века, предчувствуя, что довольно скоро все на Черном континенте, что не имеет ясного хозяина, обретет его в лице европейцев, попытался усилить свой контроль над регионом Занзибарский султанат, и в 1840–1860-х годах основная часть Сомали принадлежала ему, но скоро занзибарцам стало сильно не до этого – и все завоевания растаяли, как мираж. С 1869 года в Сомали стал пытаться проникнуть Египет – и это было уже куда серьезнее. Попытка могла бы увенчаться успехом, если бы в 1882 самих египтян не покорила Британия – и в 1885 году остатки египетских войск покинули Африканский рог. Ну а вместо них появились великие державы, которые, так сказать, сообразили на троих. В 1884–1888 гг. Сомали, а вернее его приморская часть, оказалось поделено между англичанами, французами и итальянцами.
Роль и место этих колоний для своих метрополий были очень разными. Французы взяли самый маленький кусочек – будущее Джибути, а тогда, собственно, Французское Сомали, абсолютно бесполезное во всем, что не касалось географического положения, позволявшего ему быть очень важной перевалочной базой на пути к тем владениям Парижа, которые находились в Индийском и Тихом океанах – Мадагаскару и Индокитаю. Кроме того, Джибути должно было послужить компенсацией, хотя, конечно, и скромной, за то, что Лондон установил полный контроль над Суэцем и вообще Страной пирамид. Из Французского Сомали можно было успешно контролировать зону Баб-эль-Мандебского пролива, что делало его до известной степени Суэцем № 2. Англия получила Сомалиленд – довольно скромный кусок территории на севере Африканского рога, сравнительно мало значивший в контексте большой имперской политики на Черном континенте. Он тоже был достаточно выгодно расположен, но, уже имея Суэц и Аден, естественно, британцы не обращали на него такого уж пристального внимания. Крупной морской базы на территории Сомалиленда так и не было создано. И была Италия, которая дорвалась до колонии – самой первой, но, как все надеялись в Риме, не единственной. По большому счету им отдали эту территорию англичане, и по двум основным причинам. Первая – чтобы не досталась немцам, обосновавшимся южнее в Германской Остафрике, а вторая – чтобы потомки римлян больше не возникали и не лезли в действительно большой колониальный передел в качестве дикой карты. Объективно Италия была бы рада практически любой колонии, но освоить ее в короткие сроки не могла, тем более что отнюдь не все местные были настроены по отношению к ним дружелюбно: с 1899 года и вовсе мусульманский проповедник Саид Мохаммед Абдилле Хасан повел вооруженную борьбу с итальянцами и в меньшей степени англичанами под лозунгами джихада, изгнания иноземцев и водворения истинного ислама, создав свое «государство дервишей».
Это было эдакое ИГ рубежа XIX и XX столетий – архаичное, фанатичное, жестокое к своим и чужим. Ну а главное – живучее. Окончательно дервишей вычистили только, страшно сказать, к 1920 году. Начиная борьбу, Хасан объявил, что все сомалийцы, которые не принимают его целей и не присоединятся к его братству, будут рассматриваться как неверные – со всеми вытекающими во время джихада последствиями. Вообще государство дервишей имело военный характер и было вылеплено по образу братства салихитов (не путать с салафитами, хотя с точки зрения иноверца, особенно европейца, разница невелика: те и другие – ультрарадикальные исламисты), имея жесткую иерархию и централизацию.
Имея еще до Хасана, с одной стороны, колонизаторов, а с другой, набирающих силу сектантов, многие султаны внутренних районов региона предпочли предаться Эфиопии, чтобы войти в их устоявшуюся государственную систему на правах средней руки знати. Тогда-то и стала эфиопской область под названием Огаден, населенная в массе своей мусульманами-сомалийцами (которые, к слову, даже внешне и на не особенно отделяющий одних чернокожих от других взгляд белого человека отличаются весьма сильно). Тем временем большая история шла своим чередом – в 1895 году итальянцы, более-менее консолидировав под своей властью отведенную им часть Сомали, а также с другой стороны Эритрею, тем самым соорудив своеобразные клещи, попытались покорить Эфиопию. Эта область Африки тогда в целом бурлила – в соседнем Судане британцы никак не могли додавить восстание Махди – в чем-то сходное с джихадом Хасана в Сомали, но гораздо масштабнее. Настолько, что, зацепив только краем своим Эфиопию, оно привело к гибели в бою в марте 1889 года императора Йоханныса IV. С того самого момента центральная власть сильно ослабела, целый ряд магнатов признавал ее лишь номинально – ну и Италия решила попытать счастья, не ожидая особенного сопротивления от слаборазвитой, радикально уступающей по всем статьям, да еще и разобщенной страны. О том, что было дальше, знают многие – едва ли не единственное за всю историю полновесное поражение не какой-то экспедиции авантюристов, а крупного европейского государства, действующего напрямую, в колониальной войне. Опозорилась Италия жутко – настолько, что ее на какое-то время перестали считать даже полноценным претендентом на звание великой державы. И действительно, в большей степени произошедшее было результатом итальянской безалаберности и неготовности, а не эфиопской силы и отваги.
О первой итало-эфиопской войне можно говорить много, но для нашей истории важно то, что по ее итогам состоялось формальное закрепление границы между итальянскими владениями в Африке и Эфиопской империей. Прежде сравнительно проницаемые и подвижные, теперь они были строго определены и зафиксированы – в том числе с Сомали. Огаден окончательно сделался эфиопским с точки зрения большого международного права.
По-настоящему итальянцы взялись за Сомали только с началом эры фашизма. Диктатор полагал не без некоторых оснований, что если темпы прироста населения в Италии останутся неизменными, то она станет этому самому населению мала. В XIX и начале XX века вопрос решался по большей части массовой эмиграцией в Со-единенные Штаты Америки. Муссолини не желал терять людей и наряду с проектами ирригации и осушением болот, массовым строительством жилья в Риме и других крупнейших городах он начал муссировать идею переселенческих колоний. В Сомали, до того в основном экспортировавшем продукты животноводства (скажем, козьи шкуры), в ускоренном порядке создали систему плантационно-фермерского хозяйства современного типа. Фашистское правительство выделяло на это существенные субсидии, а также организовало строительство в Сомали портовой и дорожной инфраструктуры. Фашистские власти Италии также поощряли переселение итальянских крестьян в Сомали (и Африку вообще) – впрочем, особенно успеха тут они не добились.
Зато Муссолини смог решить задачу,
