Читаем без скачивания Теплые штаны для вашей мами (сборник) - Дина Рубина

– Я приехала из Израиля! А это моя бабушка. Выйди из будки, я хочу с тобой сфотографироваться!

Гвардеец невозмутимо проговорил:

– Это невозможно. Я стою на часах. Охраняю королевский дворец. Если хочешь, зайди сюда и стань рядом, твоя бабушка нас сфотографирует.

Девочка шмыгнула в будку, схватила за руку гвардейца, бабушка эту пару сфотографировала. И когда Ника по-английски поблагодарила его, присев в глубоком книксене (она занимается бальными танцами), великолепный британец наклонился, поднес ее ручку к своим белоснежным усам, поцеловал и прошептал еле слышно:

– Ай`м фром Изреел ту…

На перроне вокзала города Кельна стояли совершенно российские по виду ребята лет по 16 и увлеченно матерились. Нет, они просто разговаривали русским матом, иногда вставляя простенькие немецкие слова вроде «цурюк» или «цузамен». Зрелище это кажется экзотическим только попервоначалу. На самом деле все просто: подросли детки немецких переселенцев из Казахстана и Киргизии. Прошло уже лет пятнадцать, как их родители репатриировались на историческую родину. Взрослые были тогда, конечно, робки, неуверены в себе – как любые эмигранты в богатой новой стране. Их дети уже совершенно уверены в себе. Они знают, что изменят лицо страны. Они его уже изменили.

Лет десять я езжу в Германию чуть ли не ежегодно. Всегда любила передвигаться по этой стране в поездах. Вообще люблю немецкие уютные поезда: бесшумно разлетающиеся перед тобой двери, всегда исправные кнопки и рычажки, зеркала, ковровые дорожки, чистоту клозетов… В этот свой приезд я впервые побрезговала войти в вагонный туалет и была потрясена гораздо больше, чем на вокзале в Курске. Тут весь вопрос в ожиданиях.

В нынешний мой приезд Германия показалась мне страной, захлестнутой третьим миром, одолеваемой проблемами, набухшей протестом. От самых разных людей я слышала странно сформулированную статистику: безработица в сегодняшней Германии достигла того же уровня, что был до прихода Гитлера к власти.

Несколько лет назад я участвовала в передаче, которую вели на радио «Голос Израиля» Александр Окунь и Игорь Губерман. Еженедельная эта передача славилась тем, что в ней появлялись очень нестандартные люди. Например, в той памятной мне передаче участвовал известный этнограф, специалист по национальным характерам, много лет проживший в самых разных странах. Помню, Окунь как раз развивал тезис о том, что понятие «национальный характер» – выдумка, не имеющая под собой основы. Хладнокровный скандинав или пылкий итальянец такое же общее место, как и многое другое. Встречали, мол, мы и пылких шведов и хладнокровных итальянцев… Известный этнограф слушал, спокойно улыбаясь. Потом сказал:

– Да, безусловно. Есть исключения из правил. И все же понятие «национальный характер» кристаллизовалось веками. И диктовалось отношением народа к пространству. Вот возьмите немцев. Они всегда будут воевать.

Когда после этих слов мы – все трое – изумленно вскинулись с воплем:

– Но демилитариза… – Он остановил нас поднятой ладонью и сказал:

– Неважно, что последние шестьдесят лет немцы не воюют. Даже сто, сто пятьдесят лет – это миг в истории народа. Вы посмотрите на немцев, когда, тесно сдвинувшись, они сидят в своих огромных пивных подвалах, за огромными столами и, раскачиваясь, стучат по столу огромными кружками, распевая песни, подозрительно похожие на марши. Они раздвигают друг друга локтями, им тесно. Им всегда тесно. Вот Германия сейчас объединяется, станет мощной державой, ей надоест каяться и виниться за прошлое, подрастет поколение, которое знать не захочет о вине дедов…

Мы скептически переглядывались. Знаменитый этнограф, казалось, нес несусветную чушь…

И вот я в Германии, смотрю очередную телевизионную передачу, посвященную Второй мировой войне. Подобными передачами немцев накормили за 60 лет досыта. Эта Демьянова уха стоит комком в горлах, лезет из ушей, отдает протухшим в желудках. В передаче участвуют: выживший узник Освенцима – старый раввин с номером на предплечье, – какие-то общественные деятели и молодой человек лет девятнадцати, студент.

– А я вообще вас не понимаю, – говорит он, обращаясь к раввину. – Я вот специально достал «Майн Кампф» и прочитал. Ведь Гитлер там уже в 23-м году все свои планы изложил, все намерения. Чего же вы ждали? Надо было уезжать. Сами и виноваты…

Хозяин дома, психолог по профессии, мрачно смотрит в экран и говорит:

– Веками немцы воспевали культ силы. «Зигфрид, победивший дракона!» И что же произошло после поражения в войне? Культ силы был запрещен, даже игрушечные ружья изъяты из продажи. И вот пожалуйста: дети еще мучились виною отцов, внуки уже не хотят о ней слышать, а правнуки будут гордиться героическим прошлым прадеда, так же как современный барон или граф гордится предком-крестоносцем, не слишком вникая – сколько сотен тысяч несчастных отправил славный рыцарь своим копьем на тот свет…

…А я пересаживаюсь с одного поезда на другой, по пути из Гамбурга в Берлин, а оттуда в Дрезден, попадаю там в демонстрацию неонацистов, рассматриваю на вокзалах платки и длинные платья иммигрантов, разглядываю непривычный мусор под ногами и говорю контролеру, рыжему краснощекому немцу:

– У вас там на перроне ни один компостер не работает. Как же так? Где знаменитый немецкий «орднунг»?

– Понятия не имею! – говорит он мне искренне. – Я и сам бы хотел это знать.

– И все-таки согласитесь, что «наших» людей за границей видно издалека.

– Просто вы их видите наметанным на «своего» глазом. Так, своего увидит и англичанин, и француз… не говоря уже о японце. Причем узнаешь своего даже не по совокупным характерным чертам лица – эти черты очень разные, а по какому-то общему выражению… глаз. Одновременно сосредоточенному и ошалелому. Одновременно гордому и испуганному. Одновременно заискивающему и преисполненному самоуважения.

Ну и замечательные истории случаются, само собой, на почве нашей любви к крепким напиткам.

Картинки по теме:

Американские друзья рассказывали мне о своем знакомом, силовом акробате, который вдребезги пьяным ехал про хайвею, не разбирая пути-дороги. Полицейские его остановили и – это один из тестов – потребовали пройти по прямой. Силовой акробат был не в состоянии не то что пройти – проползти по прямой… но…

– Пройти?! – презрительно воскликнул он. – На ногах?! Да вот я тебе на руках пройду!

И на глазах у потрясенных полицейских действительно виртуозно прошел на руках по безупречной прямой… Профессия, понимаете… она сидит у тебя не то что в мышцах, а в самой глубине печенок.

И между прочим, о полицейских, которые до великого нашествия русских на западный мир не сразу отличали пьяного от больного.

Например, наш приятель, приехавший в Израиль в семидесятых годах, однажды возвращался на своей машине со свадьбы племянницы. Свадьба была настоящей, веселой, русской… На полпути его остановили полицейские, которым показалась странной его манера водить. И, знаете, поначалу они даже не поняли – что с человеком. Решили, что он болен… Когда же он принялся подробно рассказывать о свадьбе, пытаясь пропеть все песни и пересказать все неприличные анекдоты, эти ребята (все-таки люблю израильскую полицию!) погрузили его на свой джип, час возили по городу – проветривали, после чего привезли к его машине и отпустили.

Но это было давно. С наплывом миллиона «русских» в страну к нетрезвым водителям в Израиле стали относиться гораздо строже.

Да и американцы чуть что – пожалуйте в суд.

Моя приятельница из Лос-Анджелеса работает переводчицей в суде. С падением железного занавеса весьма обогатилась: работы стало не в пример больше, чем раньше. Вот звонят ей, приглашают на такое-то число в суд – поработать. Некий господин, не говорящий по-английски, был остановлен полицейскими в рождественскую ночь – в пьяном виде ехал по встречной полосе.

Ну, приходит она в суд, знакомится с подсудимым – тот, ошалевший уже от невозможности поговорить по-человечески, услышав родную речь, умиляется.

– О! – говорит. – Американка, а как по-русски-то чешет!

Судья открывает заседание. Между прочим, судья – очень пожилая женщина, некогда из Харбина, куда родители ее бежали из России от революции. Однако – процедура суда обязывает! – вопросы подсудимому задает на английском. Переводчица переводит.

– Господин такой-то, где вы беседовали с полицейским – в машине или на шоссе?