Две ночи отец Гурий растирал краски пальцами, переливая самого себя в будущий образ, чтобы как на скорбной пелене-плащанице прочли люди и его едва различимые черты. Он зачинал, вынашивал, наполнял собою дитя, что должно было родиться в липовой колыбели, вспоминая слова пророческой книги: «…в липовой крестьянской зыбке Сын Спасенья опочил…»
Не было лишь алой краски, но, когда понадобится ему этот жаркий, жертвенный свет, он возьмет для него свою кровь.
Несколько дней он не решался приступить к работе, ждал особого знака, разрешения. Потом, обессиленный ожиданием, в несколько штрихов набросал контур детской фигуры, сидящей на троне. Он думал написать образ Спаса Эммануила, младенца на престоле Сил, но иное повеление было сильнее. Затаив дыхание, он прописывал цветовые пятна, пробеливал лик жидко разведенным мелом, выплавляя тонкие детские черты. Под его неумелой кистью рождались младенческая нежность и невинность и непреклонный огонь синих глаз. Вокруг царского трона белели снега, и единственный солнечный луч разрезал мрачную пелену облаков и золотистым потоком сходил на голову ребенка. Этот державный младенец был грядущий спаситель Руси, вымечтанный, вымоленный, вызванный молитвами поколений. С детских плеч на снег глубокими складками ниспадал алый плащ. В руках ребенок держал книгу.
* * *
– Кобылка, ты? – Вадим с изумлением рассматривал давнего друга, запросто сидящего у его изголовья на вертящемся табурете.
Тот в ответ сверкнул улыбкой. Опершись на край кровати, он прокричал на ухо Вадиму, плохо слышавшему, как после контузии:
– Куда же ты полез, Айвенго доморощенный? Ну вставай, хватит нежиться, пойдем промнемся по садику.
Вадим с трудом вылез из продавленной постели, неуверенно шатнулся, едва успев опереться на худое, но крепко слитое плечо друга. Вдвоем они побрели по коридорчику в распахнутый яблоневый сад.
Было влажно после недавней грозы, искрилась промытая ливнем листва. Они медленно прошли оглушенный ливнем сад, за садом белела березовая роща. Валентин сел у корней березы, прижавшись спиной к дуплистому стволу. Вадим лег ничком, жадно втягивая дух просыхающей земли, ее живое тепло и сырую свежесть.
– Еле-еле доперли тебя втроем. Спасибо, «Ролекс» не подвел, просигналил, а то бы тебя уже мокрицы дожевывали.
– «Ролекс»?
Валентин смущенно хмыкнул и прикусил длинную пушистую травинку. Прищурившись, он смотрел на закатное солнце, и Вадим впервые заметил длинные сухие морщинки на его висках.
– Ну, прости, что не предупредил… Но ты, пожалуй, отказался бы от нашей надежной охраны. Никакого передатчика в часах нет, можешь не переживать за «тайну переписки». Твоя интимная жизнь сохранялась в секрете – это гарантировано. На пульт выводятся только частота и наполнение пульса, давление и прочая ерунда, ну и радиомаяк, чтобы можно было отыскать «абонента» на земле или даже под землей, как в твоем случае.
Вадим торопливо сорвал с руки часы и наотмашь зашвырнул в крапиву.
– Ну не злись, я же берег тебя. Главное, что ты ничего им не сказал…
– Тогда я еще не знал, что такое коридор, который они так яростно ищут. А то бы они вытрясли из моей головы все! Понимаешь? Все!!! В несознанку с ними играть наивно! И ты, скотина, все знал!
Минут через пять Вадим совладал с собой, но голос остался прогорклый, сорванный короткой истерикой.
– Говори, зачем им нужен коридор?
– Не коридор, а нечто в конце его, так сказать, мистический свет в конце туннеля… Возможно, это некая реликвия, – загадочно обронил Валентин, нисколько не обидевшись.
– Камень Алатырь? – подсказал Вадим.
Валентин с удивлением посмотрел на друга и даже хмыкнул от неожиданности. Он не привык к несанкционированной проницательности своих «абонентов».
– Так зачем им этот камень? – настаивал Вадим.
– А ты сам не догадываешься?
Вадим помедлил, собираясь с мыслями.
– Камень – откровение, талисман, дар предков… Пока нация обладает этим сокровищем, она непобедима. Алатырь-камень – это приказ выжить нам, русским… нет, не то. Он – наша основа, крепость нашего рода. Наше кровное единство…
– Да, ты почти прав, но Камень имеет и сугубо практическое значение.
– Вот как?
– Да, представь себе. Без русского Алатыря под пятой каменщики не могут построить свой храм, символ абсолютной победы. Тем временем подготовка идет полным ходом. В каменоломнях заготовлено тысячи камней, которых «не касалась рука каменотеса», чеканится ритуальная посуда. Тысячи каменщиков-масонов ждут мановения руки Великого Мастера. Выращено девять красных коров. Пепел их предназначен для духовного очищения. Скоро родится десятая. Но у них нет главного! В постройке храма основное – не проект, а духовный план. Строителям недостает мистической величины – Камня, который сам встанет «во главу угла». До сих пор все попытки восстановить разрушенный храм заканчивались катастрофой. То пожар, то гигантская трещина, то война. А храм нужен им, очень нужен, там, по пророчествам, воссядет грядущий Царь Мира, для простоты его еще называют Антихристом, и небывалая война под его знаменами уже идет: соперничество символов, сражение тотемов, война крови, битва ангелов! И мы уже пропустили несколько ударов. Но все, что я тебе говорил, не относится к какому-то одному народу или нации. Зло давно стало безродным космополитом.
Кобылка повалился на спину, расстегнул ворот светлой рубахи, закинул руки за голову. Пышную русую шевелюру шевелил ветер. В его свободной, красивой позе читались и наслаждение покоем, и порыв, жажда движения. Сейчас он походил на гимназиста начала прошлого века, чуточку идеального, но внутри созревшего для бомбометания и цареубийства. Этот дар перевоплощения, легкая смена образов тоже были частью его особой подготовки…
– В настоящее время человечество нельзя считать единым видом, – говорил он. – Есть Человек, подлинный гомо сапиенс, и есть зверь-имитатор, недолюдок, «шестерка». У него срезаны необходимые меры восприятия, он неадекватен, попросту говоря. К примеру, он искренне не понимает, о чем идет речь, когда слышит воззвания к совести или к чести. В этом смысле он инвалид, и его, конечно, жаль. Но эти ущербные особи отнюдь не заперты в изоляторах. Нет, они пребывают на воле, и даже больше того! Благодаря своей врожденной жестокости, жадности и полному отсутствию совести почти все они скучились у властного кормила. В ближайшем будущем они неизбежно угробят этот мир и нас с тобою. Мы, друг, просто рискуем сверзиться в пропасть в чужом автобусе.
Вадим перевернулся на спину, пошевелился, поелозил лопатками по сырой траве – земля вливала в него силу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
