Но не успел я приступить к делу, как взор мой случайно остановился на прижавшемся к боковой стене небольшом книжном шкафу, за стеклянной дверью которого виднелись книги. Эти книги притягивали меня магической силой. Я вскользь заметил их еще раньше, но почему-то тут же забыл про них. Теперь же они возбудили мое любопытство до такой степени, что я бросил перо, встал и подошел к шкафу.
В замке оказался маленький ключ. Я повернул его, дверка отворилась, и передо мною открылось несколько полок, плотно уставленных книгами в самых разнообразных переплетах и в одних пестрых бумажных обложках. Собрание было очень пестрое: рядом с томиками стихотворений известных поэтов ютились произведения авторов, о которых я никогда не слыхал, журналы за давно истекшие годы, «альбомы», «ежегодники», бульварные романы со «страшными» заглавиями и разные «чувствительные» повести. На верхней полке я заметил и «Ночные размышления» Юнга.
Поднявшись на цыпочки, я хотел достать именно Юнга, перечитывать которого всегда очень любил. Но книга была так плотно втиснута между другими, что я вместе с нею невольно выдернул и две-три соседние. Обдав меня облаком пыли, книги перелетели через мою голову и упали на пол. При этом из одной книги выскочил и ударился о стул какой-то предмет, оказавшийся небольшим, написанным акварельными красками портретом в черной деревянной рамке. С целью получше рассмотреть портрет я поднес его к окну. Он изображал молодую девушку в старомодных локонах и в старинного же покроя платье. Так причесывались и одевались наши бабушки в половине девятнадцатого столетия. Личико девушки поражало той красотой, которая в наши дни тоже отошла в область преданий, потому что нет уже тех условий, которые благоприятствуют развитию такой красоты. Большие темные глаза мягко смотрели из-под пышных ресниц, прелестно оформленные пунцовые губки, казалось, готовы были приветствовать каждого милой улыбкой, но вместе с тем возле них таилась и печаль; должно быть, художник уловил своим проникновенным оком тень надвигавшегося на эту юную красоту безутешного горя и своей мастерской кистью сумел закрепить эту тень.
Удивляясь, почему этот великолепно выполненный портрет, который мог служить украшением любой комнаты, оставался в таком пренебрежении, я сунул его обратно в одну из выпавших книг, куда он был вложен и, по-видимому, забыт несколько десятков лет тому назад, поставил книгу на место и снова взял в руки перо.
И все же не мог настроить своих мыслей на должный лад. Теперь мне мешал только что виденный портрет, так и носившийся передо мною, куда и на что бы я ни посмотрел. Я не из фантазеров, а веселая комедия, которую я собирался написать по заказу, была совсем не такого рода, чтобы мне было необходимо впадать в мечтательное настроение.
Особенно скверно стало вечером. Маленькая лампа, данная мне младшей хозяйкой – старшая весь день только и делала, что дремала в своем глубоком кресле или грелась перед огнем, несмотря на июньское солнце, – освещала лишь стол и ближайшее к нему пространство, оставляя другие части комнаты в полумраке; мне казалось, что вокруг меня шевелятся тени. Как-то невольно я взглянул в дальний угол, где стояло другое старинное кресло, обитое какой-то светлой материей с крупными красными цветами, и готов был поклясться, что в этом кресле сидит та самая молодая особа, портрет которой почему-то так глубоко поразил мое воображение. Она была в выцветшем лиловом платье, отделанном густыми кружевными оборками, и держала сложенными на коленях маленькие, белые и прозрачные руки поразительно красивой формы. Это было тем удивительнее, что портрет был поясной, так что это видение не было, собственно, воспроизведением одного виденного, что иногда замечается в подобных случаях.
На следующий день, отлично выспавшись, я находился, что говорится, вполне «в норме», и моя немилая работа наладилась как нельзя лучше. Но лишь только наступил вечер, я вдруг вспомнил о портрете. Он так заинтересовал меня, что я достал его из шкафа и снова углубился в его рассматривание. На этот раз меня осенило воспоминание, что я когда-то знал это прекрасное и трогательное лицо, но где и как – не мог вспомнить. Мне было ясно одно, что я не только встречался с этой девушкой или молодой женщиной – скорее первое, – но и говорил с нею. Портрет улыбался мне, словно шутливо журил меня за забывчивость. Я сунул его назад на полку и принялся ломать себе голову, чтобы заставить ее выдать мне таившиеся в ней отпечатки прошлого, но ничего не получалось. Я припоминал только, что много лет тому назад встречался с этой особой где-то за городом, и мы говорили с ней о самых обыденных вещах. Вокруг этой смутной картины носился запах распустившихся роз и звучали песни жниц. Но потом я никогда больше не встречался с этой милой девушкой, так что самое воспоминание о ней могло совершенно изгладиться у меня из памяти.
Вошла хозяйка – младшая – и стала накрывать мне ужин. Пользуясь этим, я равнодушным тоном осведомился у нее, много ли бывает летом путешественников в этой деревне.
– О, очень немного, – ответила она. – Но все-таки кое-кто нас посещает, как вот, например, сделали вы, узнав, что здесь тихо и такой прекрасный воздух. Некоторые приезжие иногда гостят месяца по два. Мы живем здесь не очень давно, всего двадцать семь лет. Раньше, когда был жив мой отец, у нас была большая ферма. После его смерти нам пришлось ее продать, и мы переселились сюда, приобретя этот маленький коттедж, который тогда продавался.
Опасаясь, как бы моя собеседница не пустилась в долгие и слезливые рассуждения о прошлом, ничуть меня не интересовавшем, я поспешил сесть за стол и оборвать разговор. То, что мне хотелось узнать, я не узнал, а расспрашивать прямо я не желал. Это казалось мне нарушением покоя умершего оригинала с которого был сделан портрет (я почему-то думал, что девушка, изображенная на нем, непременно должна была давно уйти из этого мира).
На третий день, в воскресенье вечером, я ходил гулять по окрестностям и возвратился домой уже в сумерках. Моя комедия отлично подвигалось у меня в голове. Во время ходьбы я придумал последнее действие с такими комичными положениями, что сам про себя весело хохотал над ними. Вдруг, проходя мимо окна своей комнаты, чтобы войти на крыльцо, находившееся по другую сторону дома, я увидел в нем то милое девичье личико, которое стало мне так дорого. За мелким переплетом стекол отчетливо обрисовывалась вся фигура девушки, в том же полинялом лиловом платье с кружевами и со сложенными на груди красивыми руками, такая, какой она привиделась мне в первый раз в углу комнаты, в кресле. Разница была лишь в том, что тогда, сообразно ее сидячему положению, руки девушки были на коленях, а теперь покоились на груди; сама же девушка стояла у окна, и ее глаза были пристально устремлены на дорогу, вившуюся между отдельными усадьбами деревушки и терявшуюся в горах. В этих темных глазах было такое задумчивое и печальное выражение, что у меня от жалости замерло сердце. Я остановился как очарованный и смотрел сквозь ветви отделявшего меня от окна розового куста до тех пор, пока прелестное видение не отошло в глубь комнаты и не скрылось в темноте.
Я поспешил в эту комнату, но она была пуста; я повысил голос и спросил, кто тут. Но мне ответила одна мертвая тишина. Мною овладело опасение, что у меня начинаются галлюцинации. Между тем все происходившее очень просто можно было объяснить тем, что моя мысль, хотя и против моей воли, была занята интересным портретом; но правда, в данное время я совсем и не думал о нем, занятый работой моего воображения. Я всячески старался отогнать от себя навязчивое «наваждение», но ничто не помогало, а следующий случай даже усилил его. Перед тем как лечь спать, я достал из шкафа одну из старых книг и уселся с нею под лампой. Книга оказалась сборником стихотворений неведомого поэта. Видимо, эти стихи старого сентиментального пошиба, много раз перечитывались. Некоторые особенно мелодраматические места были подчеркнуты карандашом и на полях высказывалось одобрение им, как это часто делалось раньше, да и делается некоторыми чувствительными читательницами и теперь, потому что, что бы ни говорили циники с Флит-стрит, человеческое сердце вовсе не настолько окаменело за последние десятилетия, как это мерещится им. Особенною симпатией владелицы книги пользовалось одно из стихотворений о том, как уезжает милый, покидая в слезах свою милую. Оно было написано в таком наивном тоне и, в сущности, так плохо, что при других обстоятельствах возбудило бы во мне только веселость и насмешки. Но, читая его в связи с теми трогательными примечаниями, которыми были исписаны вокруг него поля, я чувствовал нечто другое, вовсе не желание смеяться. Я понял, что в этом немудреном стихотворении заключалась вся история бывшей обладательницы этой книги, – история старая как мир, но вечно новая и тяжелая для того единственного сердца, которому приходится в первый раз переживать ее.
