Я тут же перестал для нее существовать и собрался идти с чистой совестью.
Вдруг не стало места, куда уходить. Мир вокруг сгустился и застыл. Словно я оказался внутри ледяной глыбы. И двигаться можно только туда, куда кем-то проложен путь. Шаг вправо, шаг влево отзывается ледяным ожогом во всем теле. Бьешься плечом о прозрачные стены. Еще мгновение — и крылья вырвутся наружу прямо сквозь одежду: Долг зовет. Видишь, что не изменилось ничего вокруг, видишь, как движется жизнь вокруг тебя. Так близко и практически недостижимо: потому что она, жизнь — не твоя. Твое дело — идти по коридору из прозрачных ледяных стен выполнять свое предназначение. Меня все же нашли и призвали: я чувствую, как кровоточат мои обрезки крыльев…
— У вас кровь на спине! — голос врача из приемной. — Вам помощь нужна?
Я тогда ответил: «не мне». И, оказалось, ошибся…
Завизжала пожарная сигнализация. Осколки экрана со звоном осыпались на ламинат пола. Сам экран пошатнулся и тоже свалился, разбив вдребезги антикварную вазу династии Цин. Хрупкий китайский фарфор распластался веером. Его осколки с треском врезались в кожаную обшивку дивана. Обстрелянный стеклом и пластиком кабинет заполнялся дымом, шумом, зловонием горелых проводов. Хозяин кабинета, насквозь прошитый залпом осколков, довольно смеялся. Дыры на его теле зияли пустотой. Сквозь них была видна вспоротая кожа дивана. Дизайнерский шедевр оказался набит обычной желтоватой ватой. Она торчала по краям, как жировая прослойка, что еще больше забавляло шефа «Барокко».
— Халтурщики, — хохотал он, — экономы хреновы! Воры и шабашники! Подкалымили на всю недолгую жизнь! Жрите, насекомые!
И из рваного кармана пиджака он ковбойским движением достал пульт от кондиционера. Тут же кондиционер взревел и изверг из себя залп холодного воздуха. К потолку взлетели лежавшие на столе бумаги. А небо на улице пожелтело, загустело, как куриный бульон, и пошло пятнами. Они выступали из блеклой синевы, ставшей вдруг серо-желтой, разрежая ее белесыми струпьями. Заструился неживой неприятный свет, и все, кто мог видеть и смотреть, подняли глаза к небу. Но много ли людей сейчас видят небо днем?!
— Еще не время! — тихо сказал двойник. И треск разрывающейся ткани оказался громче визга хаоса. Осколки стекла и пластика скатились с крыльев с мелодичным шепотом. Про этот звук хотелось сказать «золотистый». — Еще ничего не произошло. Наш брат не сделал выбора пока.
— Да какой он нам брат?! Этот заигравшийся в материю недовоплощенец. Я уверен в юноше. Сегодня он поставит нужную точку и ничего нельзя будет вернуть: ангел, убивший человека добровольно, — конец миропорядку. А у него есть там из чего выбрать…
«Два вагона были вспороты упавшей бетонной балкой, как консервным ножом. Рухнул свод станции метро «Сокол» и повреждены пути. Ремонтные работы на Ленинградском шоссе привели к катастрофе в метрополитене. На месте работают специалисты МЧС. Количество человеческих жертв пока не установлено». — Лохмотья щеки оживленно дергались, когда нечеловек в черном бизнес-костюме издевательски четко выдал пассаж голосом известной отвязной радиоведущей. И захохотал. Зарокотал. Кондиционер, вторя ему, взвыл, и как по приказу, струпья на небе стали наливаться багрянцем. В окнах напротив зажгли свет.
— Охренеть! — вырвалось у Сергея. Он никак не ожидал увидеть в кабинете шефа вместо дымящейся урны или горящей проводки разодранный в клочья, но живой веселящийся труп и человека с большими белыми крыльями.
— Вон пошел! — гаркнул труп шефа, а крылатый взмахнул перьями — и ветер вынес Сергея в приемную. Уже там он тихо сполз по стене и понял, что плинтус под окном очень интересен для рассматривания. Потом он поднял глаза к окну и увидел багровое небо. Гадкий рыжий туман растворял антенны на крышах соседних домов. Куски самых старых антенн падали вниз на раскаленный асфальт.
А ведь как все классно было утром!.. На Страшном суде мы дадим ответ за каждое свое слово (уж кому это знать, как не мне!), и потому я должен признаться: день сегодня начинался просто преотлично. Как прошлый день, и позапрошлый… да и любой день здесь. Еще сегодня до моей поездки на метро почти все в этом мире меня устраивало…
Белая рубашка, кстати, почти за двести баксов, с утра приятно холодила спину. «Течет, словно масло по пальцам», — так я сказал бы о ее ткани в десять утра. А сейчас, в четыре часа пополудни она меня только раздражает, прилипая к спине. Все от жары, которая здесь, в палате муниципальной московской больницы, просто невыносима. Желтоватые стены, песочного цвета дешевый линолеум, изжелтевшие простыни на кроватях, где спинки тоже из желтого же ДВП. Никогда не пришел бы сюда добровольно. Здесь даже дышать нечем от желтизны, жары и больничных запахов. Воистину вот вместилище страданий и скорби. Особенно для дизайнера! Но я здесь, и не напрасно, а по делу, так сказать. По почти забытому мною делу. По долгу профессии. Так быстро все случилось… И неожиданно… неужели не нашлось никого другого, чтоб выполнить вполне банальную работу: сопроводить умирающего с этого света на тот?!
Вот и мой старый знакомец с косой. Как обычно, проходит сквозь стены. Весь в белом и даже больничная желтизна его не берет!
— Привет! Хорошее словечко, верно? Не скажешь же при встрече с тобой «здравствуй!» Нелогично как-то, да, если рассуждать с точки зрения формальной житейской человеческой логики… — говорю я, чтоб дать время еще на пару вздохов для бедолаги на больничной койке. Можно сказать, для себя стараюсь. Бледный гость же за ним пришел, как водится. А я должен помочь Смерти доставить очередной груз к точке назначения. Но как странно все же уводить на тот свет свою точную копию!
— Не нужно сегодня играть словами, — поморщился бы посетитель, но у него не получилось. Чтоб морщиться — нужен нос, а его на бледном черепе сегодня как-то не было видно. — Не нужно в этот день умничать и каламбурить. Ты же всегда был проще, больше, плотнее. Кстати, ты должен был приветствовать меня утром, в метро, согласно правилам. Почему не сделал?
Он что, обиделся?! А я-то думал, что мне показалось, что обознался на эскалаторе, померещилось после обильно отмеченной вчера презентации. Ан нет, не так много во мне алкоголя, оказывается.
— Я тебя не узнал…
— …не узнал без косы? — В его ледяном официальном тоне я хотел бы слышать шутку, но он оставался серьезен. Он слишком серьезен со мной сегодня. Это с его-то склонностью к театральным эффектам и несмотря на наше многолетнее знакомство! Что такое?
— Приступим же к делу. Ты готов? — это он мне. А сам полез костлявой рукой в складки своего плаща. Он косу свою сегодня в кармане носит, что ли?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
