— Но ведь сейчас -10 градусов. Так ведь не должно быть, это слишком холодно, — с серьёзным видом возразил молодой человек, то и дело вздрагивая, то ли от холода, то ли от страха перед новым наказанием, возможно, последним в его жизни.
— И? — вопросил командир. — А что вы собираетесь делать через полтора месяца, когда на дворе будет уже -30 или даже -40?
Рядовой замер на месте, не зная, что ответить. Осознав смысл услышанного, он неожиданно расплакался, пряча лицо за рукавом. Он действительно не представлял, что его ждёт на Востоке. Борьба с холодом стала борьбой с самим собой. А ведь ещё будут русские…
— Эти русские… ужасные орды, — с бессильной злобой ругались новички. — Хорошо, что мы напали на них первые. А если бы они пришли в Германию? Это был бы конец цивилизации.
— А зачем им идти в Германию? — спросила Сандра, на что получила высокомерную усмешку:
— Сразу видно, что баба. Только баба может так рассуждать.
— Разумеется, — и бровью не поведя, согласилась она. — Других аргументов у тебя ведь нет. Так зачем им вторгаться в Германию?
— Успокойся, правдоискательница, — шепнул ей Ойген, — а то поедешь исправляться в другой батальон, где одни антифашисты. Оно тебе надо?
Об антифашистах не принято было говорить хорошо. Для них предусматривался отдельный испытательный батальон подальше от передовой. Но некоторые борцы с режимом всё же оказывались в рядах дезертиров и выздоровевших членовредителей.
Когда кровопролитие возобновилось с новой, ещё невиданной силой, над окопами стал литься знакомый голос из громкоговорителя. Это был рядовой Энгер, антифашист. Воспользовавшись удобным моментом, он тут же перешёл на сторону своих идейных братьев — большевиков. И теперь третья рота слушала в окопе его пламенное воззвание:
«Внимание! Специально для третьей роты испытательного батальона. Это говорит стрелок Штефан Энгер. В нашем батальоне погибло более трёхсот человек. Что ещё нужно для нашей борьбы? Переходите к русским. Здесь отличная еда! Нас направят для работы на промышленные предприятия, обеспечат трёхразовой горячей пищей и дадут возможность поспать ночью. Вы будете жить в теплых бараках. Здесь имеется даже библиотека. Каждое воскресенье вы сможете посещать баню. Немецкие солдаты, прекращайте это безумие. Товарищи, идите к нам!»
Как и остальные, Сандра молча слушала, а в голове крутились крамольные мысли — может тоже, как Энгер, сбежать на ту сторону, помыться в бане и почитать книги?
Сейчас же сбежавший антифашист обещал самое главное и вожделенное, что могло соблазнить каждого солдата — еду три раза в день. С каждым днём в батальоне её становилось всё меньше и меньше.
На дворе стоял жуткий холод за -50, ещё более суровый, чем в прошлую зиму. Грузовики с провизией стояли как вкопанные вдалеке от передовой, так как в баках замёрз весь бензин. В пору метелей транспортные самолеты, вызванные с африканского фронта, пытались забросить груз с продовольствием с воздуха. Нередко он попадал на позиции русских, чаще — тихоходные транспортники, рассчитанные на зной, а не морозы, становились добычей советских истребителей.
Полученный груз порой заставлял лишь бессильно злиться и продолжать голодать. Вместо так нужного хлеба солдатам переправляли старые пропагандистские газеты, пряности, презервативы и колючую проволоку. Везли и оружие. Но бойцы уже были не в силах держать его в руках.
Численность батальона резко упала после удачного советского наступления и неудачной продовольственной политики вождя. Теперь из выживших нельзя было составить и полноценной роты. Кроме Сандры и командира её отделения, связистов в батальоне не осталось вовсе.
В тревожном ожидании ночной атаки солдаты залегли в блиндаже. Сандра и Ойген постарались как можно теснее прижаться друг к другу, чтобы хоть немного согреться друг от друга теплом тел. Нашлись остряки, которых такое несоблюдение субординации немало развеселило.
— О, Штеманн, да ты, смотрю, исправляешь с нашей связисткой, молодец. — Затем последовал глухой хохот, на полноценный смех шутникам не хватило сил.
А Сандра и Ойген молча продолжали сидеть в обнимку. Сандра почувствовала, как по коже пробежала вошь. Сначала одна, за ней другая, потом обе побежали обратно к Ойгену. Через минуту забег повторился и с тем же результатом. Сандра с грустью подумала, что даже вши не могут с ней ужиться.
Наконец, вернулся Миллер, рядовой у которого не так давно ампутировали два отмороженных пальца на левой руке. По жребию сегодня он полз на поле боя, чтобы найти среди припорошенных снегом павших товарищей лошадиную тушу и отрубить от неё хоть что-то, из чего получился бы суп. Обычно топор отскакивал от затвердевшей на морозе конины, и мешкать было опасно — по ту сторону Миллера могли заметить сытые русские. Но Миллер справился со своей задачей и вытащил из-за пазухи лошадиную ногу с копытом. К тому же он вернулся, укутанный ещё в одну шинель и перемотанный через грудь шарфом. Мертвецам одежда уже ни к чему, но живым она могла продлить их дни.
Когда варево из конины было готово и разлито по мискам, Сандра в сторонке лишь тоскливо смотрела на пайку в своих руках, пока Ойген справлялся со своей. Если с первой порцией он успел разделаться вовремя, то сандрина заметно остыла, и ему пришлось безуспешно стучать ложкой по корке льда на дне миски.
Как только с трапезой было покончено, среди бойцов наступило гробовое молчание. За все время, что они были здесь, каждый успел наслушаться историй из жизни других с лихвой. Никто уже не был в состоянии рассказать что-то новое. Поэтому они просто молчали.
Только Ойген тихо шептал Сандре на ухо, что не может больше слышать, как бьются в агонии его товарищи, а каждый день приходится только отступать. Он слишком устал проживать каждый день на преодоление, и это было видно с первого взгляда.
Многие чувствовали то же самое. Они уже потеряли смысл — в жизни, в смерти, в помиловании. На последнее перестали надеяться даже отчаянные оптимисты. Какое бессмысленное и унылое существование. Солдатам уже было не до войны, в которую их забросил вождь. Истощенные, они умирали от холода и отсутствия еды. А полевым врачам было приказано писать в заключение о смерти циничное «остановка сердца от неизвестных причин».
38
Поражение армии Тысячелетней империи вырисовывалось всё отчетливее. Один генерал, прикрывая своё дезертирство болезнью сердца, уже поспешил покинуть фронт и вернулся в тёплое семейное гнездышко.
Отступление с так и не завоеванных русских просторов стало ещё одним тяжким испытанием для батальона. Главным мучением были отмороженные ноги. Солдаты не могли снять сапоги без вздохов и воплей. Под открытым небом они жались к кострам и не могли согреться. Некоторые от отчаяния совали ноги к углям, от чего сапоги трескались, а ступни пронзала невыносимая боль.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
