Читаем без скачивания Царские забавы - Евгений Сухов

Став царицей, Анна поклялась в храме, что изничтожит опришнину, вырвет последний гнилой зуб у ненавистного воинства, чтобы не дышало оно более пакостным зловонием.

Это деяние будет всего лишь небольшим отмщением за невинно убиенного князя Андрея Воротынского.

Поначалу нужно очистить от скверны дворец, потом освободить от заразы всю Москву и под конец загнать остатки былого воинства куда-нибудь в дальнюю северную обитель, где и совершить обряд очищения — постричь всех разом в монахи.

От пытливого взгляда государыни не утаилось и то, что Иван Васильевич как будто уже и сам стал тяготиться своим воинством.

Этот день для Анны Даниловны был особенным, впервые она отмечала именины в качестве супруги государя. А потому в церквях в этот день ставили свечи в честь великомученицы Анны; били колокола, а потом с Кремлевских стен трижды ухнули полковые наряды. Государь тоже был настроен радушно и преподнес супруге подарок — золотую цепь с изумрудом.

— Вот тебе поводок для меня, — рассмеялся Иван Васильевич, — веди меня куда пожелаешь, а я упрямиться не стану, куда потащишь, туда и пойду. Эх, государыня, нет у меня никого ближе, чем ты. Во всем царстве!

— А как же дружина твоя верная?

— Опостылели они мне все, матушка!

— Неужто все?

— Все до единого! Думаешь, чего ради они по земле передо мной стелятся? Из холопов в господа хотят выбиться. Я для них как ветка для вьюна — цепляются за мой охабень холопы и в небо устремляются. Шепчут мне, чтобы я всех бояр изничтожил, а земли их между опришниками поделил. Ежели на это решусь, так завтра мне опереться не на кого будет. У царей всегда советниками бояре были.

— Отдалил бы ты от себя эту нечисть, приблизил бы к себе людей достойных, — отвечала государю Анна, позабыв о том, что сама вышла из людей неродовитых и что батюшка ее долгие годы носил за царем поясок и новые порты и только единожды удостоился высшей чести — вынес из царской комнаты ночной горшок. — По старине надо жить, как прадедами нашими завещано было. А у твоих новых любимцев, государь, вместо глаз одно бесстыдство. Давеча я по двору шла, так вместо того, чтобы глаза опустить, они на меня так пялились, как будто я не царица, а посадская девка с коромыслом.

— Заприметила, кто такие, государыня? — накатила грозовая туча на лицо самодержца.

— Как же их не заприметишь, батюшка, ежели каждый день их во дворце вижу, им даже твое царское слово не указ, как ходили в черных кафтанах, так и ходят!

— Назови мне их имена, матушка, — ласково пел Иван Васильевич. — Всех до одного назови! Очень хочется мне на этих шутейников поближе взглянуть.

— Сотники твои Третьяков Иван, Плещеев Петр, тысяцкий Заболоцкий Василий, а с ними еще их люди.

— Давно Никитка-палач у меня без работы мается. Видать, и топор его уже заржавел, самое время, чтобы напомнить московитам о государевом суде. А об охальниках ты, Аннушка, не тужи, сам Григорий Лукьянович изменное дело поведет. У него в Пытошной избе такие умелые молодцы, что камень заставят разговориться.

Каждое слово Анны Колтовской было подобно острому мечу, который с завидной избирательностью вырезал из опришной дружины самых верных сторонников Малюты Скуратова. Обидным было еще и то, что губить их приходилось собственными руками.

Через полгода «бабьего царствования» Григорий Лукьянович остался почти в одиночестве. Думный дворянин чувствовал, что государыня занесла разящее орудие и над его головой.

Никто не ведал о том, что разговор с государем Анне давался нелегко, а после мужниного приговора царица повязывала черный платок и ступала в Домовую церковь, где простаивала на коленях по несколько часов кряду, замаливая грех смертоубийства. А когда с души малость спадала печаль, тушила свечи, отгоняя души почивших на небеса.

В другой раз Иван Васильевич застал Анну в тереме зареванной.

— Неужно дурно тебе во дворце, голубица? Али шелков на тебе мало? Может быть, каменьев недодал? — дивился царицыной тоске государь.

— Все у меня есть, Иван Васильевич: и шелков, и каменьев в избытке, а только лиходеи дворцовые все обидеть меня норовят. Давеча я разговор слышала, что государь, дескать, девку себе из худородных подобрал. Что ее место не в царских палатах, а на базаре, чтобы народ к лавкам скликать.

— Вот оно что! — коромыслами изогнулись на лбу государя морщины. — Узнала ли ты их голоса, женушка?

— Как же не узнать, — все шибче кручинилась Анна, — едва ли не каждый день зреть их приходится.

— Кто это такие? Назови! — ласковым ужом вползал в душу супруги Иван Васильевич.

— Сын боярский Щевья-Стравин…

— Так, государыня, далее говори.

Тяжелая царственная длань опустилась на головку царицы.

— Беззубцев Константин, десятник в твоей страже. Тютин Федор, казначей твой.

— Не печалься, матушка-государыня, накажу я твоих обидчиков, — ослабил хищную хватку государь. — А теперь пойду я, мне с Григорием Лукьяновичем обмолвиться нужно. Выбирал я себе в други подлых людишек, верно сказано — из грязи золотых нитей никогда не вытянуть.

Глава 9

Григорий Лукьянович невзлюбил Анну сразу, едва повстречал. Красива, бела, казалось, только таковой и должна быть царица. Настораживал Малюту взгляд государыни — откровенный и прямой. Он совсем не походил на случайный и стыдливый бабий погляд, а больше напоминал удар клинка — глянет девица в чью-нибудь сторону, и молодец валится, словно сраженный булатной тяжестью.

Удары опускались совсем неподалеку, и несколько раз они остужали смертельным холодом его бородатое лицо. Перекрестится Скуратов-Бельский на очередное распластанное тело опришника и со страхом подумает о том, что лукавый царицын взгляд когда-нибудь остановится и на нем.

Не по силам думному дворянину тягаться с государыней-матушкой. Малюта сумел не однажды убедиться, что, несмотря на свою хрупкость, Анна была неуязвима и крепка; хитрости девка была лисьей и одерживала верх над государем не грубым словом, а лаской приворотной.

Опришнина, которая еще год назад казалась несокрушимой, вобрав в себя половину русских земель, теперь обескровела и напоминала рыхлое немощное тело, полностью лишенное крепких мускулов. Расшатала опришнину царица Анна из стороны в сторону и, видно, только дожидалась случая, чтобы подтолкнуть ее легонько плечиком и опрокинуть.

Григорий Лукьянович не однажды подступался к царю, пытаясь поведать о причиненной обиде, но государь только махал рукой.

— Государь, я всегда тебе был верным холопом, а потому хочу сказать правду. Рушится дело, которое ты воздвигнул собственными руками. Наша опришнина царской милостью была сильна, а теперь от нее только одни лоскуты остались. Оттолкнул ты, государь, от себя тех, кто любил тебя по-настоящему. А сколько опришников понапрасну в темнице томятся! Сколько уже на плахе сгинуло.

Иван Васильевич прерывал Малюту на половине слова:

— Что-то ты разговорился нынче, холоп. Поучать своего государя надумал?! Поди вон! А не то прикажу, чтобы бабы тебя взашей вытолкнули.

Покидая царские палаты, Григорий Лукьянович ощущал на себе горький и злорадный взгляд царицы.

А однажды, нечаянно столкнувшись с царицей в дворце, Малюта Скуратов не выдержал злой усмешки в глазах и прошипел в самое лицо Анны:

— Берегись, Анна Даниловна, не жить нам вместе. Тесна для нас стала Москва. Пока в монастырь тебя не упеку, не успокоюсь!

— Голову склоняй, холоп, царица русская перед тобой! Ниже склоняй! Еще ниже! — серчала Анна и уже униженного, сломленного Малюту ошпарила словами: — А теперь прочь поди! А не то прикажу розгами тебя на дворе высечь!

Анна уже давно перестала скрывать свое отношение к опришнине, и шептуны доносили Малюте о том, что царица похвалялась вернуть в Думу земских бояр. А однажды царицыны девки повеселились на славу: заприметили во дворе молодого опришника с метлой у пояса и стали на нем кафтан рвать, а потом в одном исподнем отправили со двора.

Хмыкнул в ответ Малюта:

— Хитра царица на выдумки, в этом она мало чем уступает государю.

Григорий подумал о том, что это раздевание государева верного слуги царицыными бабами доставило самодержцу немало веселых минут.

Девки давно уже вели себя так, как будто им принадлежала не только женская половина, но и весь дворец. Они могли запросто осмеять любого напыщенного опришника, а то, шутки ради, смахнуть с иного шапку и забрать к себе в терем. А в воскресный день и вовсе учудили: нарядили соломенное чучело в одежду Григория Лукьяновича и давай швырять в болвана каменьями. Рядом стояла царица и за каждый верный бросок дарила любимицам по вышитому серебряными нитями платку.

Анна Даниловна, по примеру самодержца, сумела создать свой девичий орден и частенько в сопровождении двух сотен боярышень разъезжала по Москве. Но если государь одел опришников в черные кафтаны, то царица повелела сшить для девок белые сорочки и порты. Неугомонные девицы, встретив в Москве опришника, вязали его по рукам и ногам, а потом свозили к городскому пруду и под веселый смех зевак бесчестили водой. Эта потеха больше напоминала войну белых и черных кафтанов, где последние предпочитали быть захваченными в плен, чем стать убитыми.