Читаем без скачивания Разгадка 1937 года - Юрий Емельянов

Это означало, что целый ряд лиц, ранее осужденных за криминальную деятельность, теперь вновь могли быть подвергнуты уголовным наказаниям и, возможно, более суровым, чем прежде. Одновременно деятельность уголовников приравнивалась к антигосударственным преступлениям. Об этом свидетельствовал также последний, девятый, пункт этого раздела: «Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне — в колхозах, совхозах, сельскохозяйственных предприятиях и в городе — на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве». Уголовники объявлялись «базой для различных контрреволюционных формирований».

Сообщая о том, как был воспринят этот приказ в НКВД, Наумов привел рассказ чекиста из Западной Сибири Егорова: «Первое указание о подготовке массовой операции мы получили по НКВД СССР в июле 1937 года. Эта директива обязывала нас составить списки на весь контрреволюционный элемент из социально чуждой среды и весь уголовный элемент, представляющий социальную опасность для общества». Егоров объяснял, что «оперативный состав органов», воспринял эти установки как указание на «прямую физическую ликвидацию всей контрреволюции, в том числе и пассивной, но являющейся базой для различных контрреволюционных формирований».

О том, как распределялись пропорции среди указанных выше категорий репрессированных, свидетельствовали сведения, представленные 8 сентября Ежовым в Политбюро. Он сообщал, что «на 1 сентября было арестовано 146 225 человек. Из них 69 172 бывшие кулаки, 41 603 — уголовники и 35 454 — контрреволюционеры. 31 530 уже приговорены к расстрелу и 13 669 — к заключению». Если судить по этим данным, то на долю кулаков приходилось 47,3 % арестованных, на долю уголовников — 28,5 %, а на долю «контрреволюционеров» — 24,8 %.

Былая враждебность многих из этих лиц советской власти или общественному порядку была несомненной и не требовала доказательств. Однако сохранение всеми этими лицами былой враждебности к советскому общественному строю, многие из которых уже давно интегрировались в общество, а тем более участие в неких тайных контрреволюционных организациях было весьма сомнительным предположением руководителей местных партийных организаций и НКВД. Для того чтобы доказать их контрреволюционную деятельность, следователи прибегали к незаконным методам воздействия на арестованных.

Многие из арестованных были представителями тех социальных слоев и политических сил, которые потерпели поражение в Гражданской войне или в ходе коллективизации, или же в ходе гонений на церковь в 1920-е годы. Даже преступники, которых собирались репрессировать, уже побывали в заключении. Многие из них постарели и вряд ли могли вести активную борьбу против властей или даже оказывать сопротивление при арестах. Например, царские полицейские чиновники и белые офицеры уже постарели на два десятка лет. На виду у всех находились и священники, а также члены религиозных сект. Разыскать их не составляло для НКВД никакого труда. Именно по этой причине аресты множества людей были осуществлены сравнительно быстро.

Подвергнутые репрессиям, как правило, не имели широкой поддержки в обществе. Богатые крестьяне всегда составляли меньшинство в деревне. Многие бывшие кулаки, вернувшиеся в свои села и деревни, лишь настаивали на возвращении им хотя бы части своей собственности, которая уже давно стала колхозной или предметом личного владения колхозников. На это обстоятельство ссылался Ежов в своем спецсообщении от 9 сентября 1937 года: «В колхозах некоторых областей бежавшие и вернувшиеся из ссылки кулаки ультимативно требовали от колхозников возврата ранее принадлежавшего им имущества, угрожая в противном случае кровавой расправой (Западная область, Горьковский край, Курская область и др.). В ряде районов Западной области при содействии контрреволюционеров, пролезших в ОБЛЗУ, бывшим кулакам, вернувшимся из ссылки, были возвращены усадьбы, дома, сады, скот и т. п.». Скорее всего, Ежов сильно преувеличивал «угрозы» со стороны кулаков и тем более раздачу им колхозного добра. Однако эти утверждения отражали конфликты, которые возникали между колхозниками и работниками совхозов, с одной стороны, и лишившимися собственности богатыми крестьянами, с другой. При этом большинство тружеников колхозов и совхозов вряд ли поддерживало вернувшихся кулаков в их требованиях.

Хотя за двадцать лет советской власти многие представители различных антисоветских партий, бывшие царские жандармы и другие противники Октябрьской революции устроились на работу на различные советские предприятия и в учреждения, им постоянно напоминали об их контрреволюционном или антисоветском прошлом. Вряд ли эти люди имели широкую поддержку в народе. За двадцать лет советской власти подавляющее большинство населения привыкло к осуждению царской власти и ее слуг, а также Белого движения и других антисоветских политических сил. Поэтому те, кого обвиняли в поддержке старорежимных порядков и антисоветских взглядов, не могли рассчитывать на всенародное сочувствие.

Вторая по объему группа репрессированных, на долю которой приходилось свыше четверти от их общего числа, состояла из уголовных преступников. В течение значительной части их жизни польза от их деятельности более чем перевешивалась огромным вредом, наносимым ими обществу. Вряд ли кто-либо, за исключением родных и близких этих людей, разделял солидарность с «бандитами, грабителями, ворами-рецидивистами, контрабандистами-профессионалами, аферистами-рецидивистами, скотоконокрадами», которые стали объектами репрессий. В то же время за годы советской власти прилагались немалые и не безуспешные усилия для того, чтобы превратить уголовников в общественно полезных людей. Эти усилия воспевались в очерках и художественных произведениях о «перековке». Теперь получалось, что все уголовники были неисправимыми, а заверения властей и пропаганды об их «перековке» — ложными.

Массовые аресты лиц, опасность которых для общества была сильно преувеличена, позволяли инициаторам репрессий (местным партийным руководителям, а затем и руководству НКВД) создать желанную ими обстановку в стране. Во-первых, аресты и расстрелы этих людей не порождали массового возмущения среди населения. В обществе почти все они, как правило, подвергались остракизму. Поэтому их охотно выдавали следственным органам и поддерживали их аресты. При этом массовые репрессии против опасных уголовных преступников и их последствия (прежде всего, резкое сокращение преступности вследствие огромного удара по криминальным авторитетам) получили широкую поддержку в народе.

В то же время далеко не все арестованные хозяйственные и партийные работники также могли рассчитывать на широкое сочувствие населения.

Еще до арестов многих из них заслуженно или незаслуженно винили в многочисленных трудностях, которые испытывали рядовые советские люди в годы напряженного хозяйственного строительства. Поэтому заявление прокурора СССР А. Я. Вышинского на московском процессе в марте 1938 года о том, что многие хозяйственные проблемы, в том числе перебои в снабжении теми или иными продуктами, вызваны действиями «троцкистско-бухаринских вредителей», вызывало доверие.

Поразительные же самообвинения, с которыми не раз выступали видные деятели Коммунистической партии вроде Зиновьева, Каменева, Бухарина и других еще до их ареста с трибуны партийного съезда, на других публичных собраниях или в печати, убедили советских людей в возможности самых неожиданных разоблачений прежде превозносимых вождей. Авторитет органов НКВД был огромен, и версиям чекистов охотно верили, когда они сообщали, что вчера прославляемый руководитель области или республики оказывался тайным агентом иностранной державы и пособником террористов и диверсантов.

Во-вторых, подавляющее большинство советских людей плохо знало о подлинных масштабах репрессий. О количестве арестованных, заключенных и расстрелянных не писали. Характерно, что даже в закрытом докладе Хрущева 1956 года речь шла о нескольких тысячах репрессированных, которые были к тому времени реабилитированы. О размахе репрессий люди судили по личным впечатлениям. Поскольку репрессиям были подвергнуты представители социальных меньшинств, а наиболее широкие слои населения — подавляющая часть колхозников и работников совхозов, городские рабочие, труженики транспорта — были лишь минимально затронуты репрессиями, создавалось впечатление, что арест и заключение какого-то лично знакомого и достойного человека — это лишь досадная ошибка, которую власти непременно исправят.

Развитию таких представлений способствовало то обстоятельство, что уже в 1937 году началось освобождение многих людей, подвергнувшихся арестам. Ряд авторов (А. И. Солженицын, Р. А. Медведев и др.) утверждали, что «в конце 30-х годов из мест заключения освобождалось не более 1–2 % заключенных». Однако автор книги «Поверженная держава» М. И. Кодин, который, по его словам, в 1992 году «в течение нескольких недель» изучал бывшие архивы Политбюро и Секретариата ЦК КПСС и «просматривал том за томом огромное количество секретных документов, касающихся репрессий в 1930–1950 годы», писал: «В 1937 году из лагерей и колоний освобождено 32 % заключенных, в 1938 — 27 %». При этом Кодин ссылался на данные, взятые им из ЦГАОР, фондов ГУЛАГа и Верховного суда СССР. Знаменательно, что даже в условиях ежовщины треть заведомо абсурдных обвинений, по которым люди были лишены свободы, были успешно опротестованы. Освобождение заключенных было продолжено и в последующие годы.