Читаем без скачивания Некромант. Такая работа - Сергей Демьянов

Ворон хотел знать, когда я умру, чтобы поймать меня. Думаю, я имел право воспользоваться этим в собственных целях.

От последнего удара дверь развалилась на две половинки. Правая упала мне под ноги, левая повисла на петлях, наполовину выдранных из косяка. Я был почти уверен, что Зверь кинется на меня, но он замер на пороге. Так и не переступив границы моего воображаемого круга.

То ли я такой молодец, то ли он испугался.

И меньше всего я ожидал, что лохматая темная туша, только что в ярости проломившая зачарованную дверь, заговорит со мной.

— Человек! — Голос у Зверя оказался, пожалуй, даже приятным. Певучий такой баритон с бархатными нотками, как у профессионального ловеласа. — Не хочешь ли ты сказать, что Ворон послал тебя за мной?

— Хочу, — признался я. — Но врать не буду. Это будет для него сюрпризом.

Есть одна вещь, которую стоит запомнить всякому, кто намерен общаться с обитателями Гемаланг Танах. Они считают ложь доказательством того, что ты слаб. А слабость у них наказуема. Если ты не можешь выиграть с помощью правды, то ты не можешь выиграть. Любой из них способен почувствовать ложь раньше, чем ты скажешь ее. Нюанс в том, что это касается только прямой лжи. Именно поэтому им нет равных в искусстве умолчания.

Любой сколько-нибудь опытный ритуальщик с этим хоть раз да сталкивался. Просить духа помочь тебе с деньгами, не оговаривая деталей, обычно чревато неприятностями. Разумеется, ты получишь свои деньги. Например, по страховке в результате несчастного случая, лишившись руки или ноги. Или — попроще случай — получив работу с хорошей зарплатой, но жуткими условиями, кошмарным начальником и невозможностью разорвать контракт. И в придачу — дырку, куда будут уходить все заработанные деньги.

Не всегда так бывает, но они это любят.

— Есть другая причина, по которой я не могу тебя убить и попробовать, какова на вкус твоя душа? — поинтересовался Зверь.

Сложный вопрос.

Только он так его сформулировал, что сам загнал себя в угол. Он мог меня убить, но вот пробовать ему меня не стоило. Никогда не думал, что однажды меня обрадует тот факт, что большой босс из Гемаланг Танах планирует поймать меня когда я умру, но это случилось.

— Ты даже не представляешь себе, насколько это не понравится Ворону, — сказал я, широко улыбаясь.

Зверь вздрогнул — волна прошла от холки по всей спине.

— У меня с ним договор, — добавил я, надеясь, что у твари не хватит ума уточнить, о чем именно мы договорились. Не думаю, что его можно впечатлить тем, что я обещал предупреждать Ворона о своем появлении в Гемаланг Танах.

Он секунды две смотрел на меня, не в силах поверить, что я не лгу. А потом закричал так, что мне даже жалко его стало, честное слово. Он не мог меня убить. Он должен был меня убить. Его корежило так, словно внутри разыгралась ядерная катастрофа, — куда там дурацкой разрывной пуле.

Когнитивный диссонанс — опасная штука.

А потом он кинулся на меня, миновав границу воображаемого круга так легко, словно его там не было. И загорелся. Выходит, что я не такой уж плохой ритуальщик. Не всякому такие штучки удаются. Мне плеснуло в лицо вонью паленой шерсти. Этот запах забил даже стойкий аромат вербены и ландыша из квартиры Ника.

Киллдозер. Вот на что это было похоже.

Марька стреляла не переставая.

Он прошел сквозь меня, и это было как дождь из стекла. Очень мелкого, очень острого стекла. Чертовски больно. Даже в глазах потемнело на мгновение.

— Изгоняю тебя, — прохрипел я, падая.

Лицо, руки, ноги — все было в мелких порезах. Шмотки превратились в лохмотья, и чувство было такое, словно я песка наглотался.

— Кир, — сказала Марька. — Он ушел. Это обалденно — его просто затянуло в зеркало. То, на стене в коридоре.

— Хорошо, — отозвался я, потому что это действительно хорошо было.

От царапин не умирают, а у Зверя были все шансы меня прикончить. Он просто коснулся меня, чтобы я понял, насколько он на меня зол — и я чувствовал себя выпотрошенным, как рыба на льду. Если Ник сейчас вернется, он вполне сможет взять меня тепленьким.

Я попытался встать. Пол под моими ногами опасно накренился, а стены качнулись.

Западло.

Марька взвалила меня на себя, дотащила до лифта и нажала кнопку. Железная электрическая дура наверняка и сейчас могла бы нас подвести, но спуститься по лестнице я все равно не смог бы. У некоторых особо верующих, бывает, на теле открываются кровоточащие раны. От стигматов не умирают, но это довольно больно и выглядит страшновато.

А я сейчас был весь — один сплошной стигмат.

Это надо было видеть, как я из лифта на первом этаже вывалился. Вся одежда драная, в крови, линолеум на полу закапан, и морда такая, что краше в гроб кладут. И улыбаюсь. Ребята, впрочем, и не таким меня видели, а дежурный таджик все равно еще спал.

— Кир выгнал эту тварь, — лаконично пояснила Марька, сдавая меня с рук на руки Рашиду и Максу.

Правильно, нечего хрупкой девушке меня таскать. Может, я и сам ходить могу. Вот немножко отдохну — и все получится. Чуть-чуть совсем. Только глаза прикрою.

Запах вербены и ландыша пополам с паленой шерстью въелся в мою одежду так, что не отстирать. Тошнотворная, навязчивая вонь. Все, что я хотел, — содрать с себя остатки порезанных шмоток, залезть в ванну с горячей водой и заснуть там. Нет, сначала пожрать, а потом — в ванну и заснуть.

Я заслужил это.

Я изгнал чертову тварь, не дав ей убить никого из нас. Если подумать, я сегодня кучу людей спас и вообще молодец был. Но поваляться в ванне мне все равно не светило. Горячая вода усиливает кровообращение. Не настолько, чтобы истечь кровью, но по-любому придется ограничиться душем. И много-много перекиси.

— Ты как, нормально? — спросил Рашид.

— Жить буду, — ухмыльнулся я.

Понятно, что он имел в виду, но называть это «нормально» я не мог. Не хотелось мне, чтобы вот такое у нас нормой стало.

— Я тебя домой отвезу, — сказала Лиза.

Дорожки во дворах уже были выскоблены до самого асфальта. И хорошо, потому что скакать по сугробам я точно не потянул бы. Натянутое над Москвой прозрачное холодное небо сияло, хотя солнце все еще висело низко над горизонтом. Маленькое и красное.

Это к похолоданию.

В машине я пару раз потерял сознание, но в целом все было не так уж плохо. Почти ничего не болело. Так, слабо саднило и временами дергало, как неудачно просверленный зуб. Вполне терпимо для того, у кого есть с чем сравнивать. Лиза порывалась подняться в квартиру вместе со мной — помочь с царапинами, заварить чай и уложить в постель. Пришлось сказать, что там наверняка уже Люс ошивается.

Вранье, конечно.

Но как еще можно отказаться от помощи, которая тебе объективно требуется, не обидев человека, предлагающего ее?

Я бы вполне доверил Лизе прикрывать мне спину. Но некоторые вещи у меня в подсознание настолько глубоко зарыты, что разумными доводами их не выковырять. Когда мне хреново, лучшее, что можно для меня сделать, — это оставить в покое. Чтобы я мог заползти в какой-нибудь темный угол, накрыться одеялом и представить, что меня нет.

Это трудно провернуть, если тебя постоянно спрашивают, не больно ли тебе, не нужно ли чего и сожрал ли ты уже весь набор необходимых таблеток. Некоторые вещи следует делать в одиночестве. Срать, например, или сочинять плохие стихи. Болеть — как раз из этой оперы.

Около десяти, перед тем как я окончательно отрубился, позвонил Цыбулин.

— Будьте завтра на Котляковском кладбище к семи, — бросил он. — Не опаздывайте.

— Утра или вечера?

— Мне казалось, вы так рано не просыпаетесь. — Он явно удивился. — Вечера.

Показалось ему, видите ли! Иногда в семь утра я даже еще не ложусь. Сегодня, например.

— Подробности? — спросил я.

— Наш информатор сообщил, что там будет проводиться ритуал поднятия мертвых, — ответил полковник. — Так что завтра мы можем взять банду, занимающуюся работорговлей.

Любопытно.

Раньше я от него этого слова в таком контексте не слышал. Похоже, Цыбулина серьезно проняло шоу, на которое я взял его с собой, — и это была чертовски хорошая новость. Может быть, самая хорошая за всю эту неделю.

Прежде чем отключиться, я прикончил пачку чипсов и собрал лохмотья, оставшиеся от моей одежды, в пластиковый пакет. И выставил на балкон, потому что воняло это все даже через полиэтилен.

Накануне меня сильно избили за попытку удрать. Я лежал ничком, лицом на грязном голом бетоне, и во рту у меня был вкус крови. В темноте кто-то ходил, приволакивая ногу, время от времени наступал на меня и ругался.

Жрать хотелось неимоверно.

Умыться? Согреться? Да, это тоже, но в первую очередь — жрать.

Я заставил себя встать на четвереньки и подползти к окну, сияющему под самым потолком. На улице был вечер, и слабый свет стекал на неровный подвальный пол. Снизу я видел только ноги: женские в изящных сапожках, мужские в толсто-подметочных ботинках, детские в резиновых ботиках и старушечьи, в убогих растоптанных мокасинах. Цокали по асфальту каблуки, хрустела тонкая корочка льда, проламываясь под нажимом, изредка взвизгивали мелкие камешки. Там, наверху, шумел мир обутых людей, куда мне, босому, путь был заказан.