Вот и удушье исчезло. Но оставалась тревога, переходящая в страх. Шеф стал разбираться в этом неожиданном страхе. Он перебирал одну причину за другой.
Не переел на ночь, хотя жена и напекла к ужину сдобных булочек с корицей. Не был лишен того короткого дневного сна, что помогал ему спокойно спать ночью. С детьми все хорошо — писал сын, а дочь с мужем жили рядом. У них до сих пор светилось окно. Свет падал на ночные клубы мошек, а их голоса тихо доносились до него.
Жена?.. Молодцом.
Артрит?.. Терпим.
Старость?.. Здесь все решено, все перемолото.
Сигурд?.. Вот оно? Все последние бессонницы, все сердечные спазмы, все тревоги рождал именно Сигурд. Где он сейчас? Шеф напрягся, вызывая его. Для этого он вообразил дырочку в своей лобной кости, а из нее струей брызжущую мысль. Он раздул грудь, свел брови.
"Сигурд, Сигурд", — звал он. Ответом было молчание.
"Сигурд, Сигурд…" Молчит.
Сейчас он или вертится в воздухе, или сидит с этой гадкой эгоисткой Таней.
Нет, не Сигурд виноват — та девчонка!.. Нет! Не девчонка — молодость их.
В конце концов, могли бы и подождать с любовями, недолго ему жить осталось.
Никодиму Никодимычу стало так обидно и так горько. "Возьму и умру сейчас", — решил он и всхлипнул.
Жена, услышав, встала и принесла таблетку. Она поставила горчичники на его грудь, сделала ему горячую ванну. И так, хлопоча, помогла встретить рассвет.
На травах лежала росная седина — матовая и тусклая. По ней бродили домашние звери. Ходили коровы с выпученными боками, гуляли лошади с длинными белыми гривами.
Лошади были не рабочие, а для украшения луга.
Таня и Сигурд шли промеж этих лошадей, и те смотрели на них, выворачивая глаза, всхрапывая, мотая головой, стуча боталами.
Тане было хорошо. Она смотрела на переступающие ноги Сигурда (по ее требованию он перерабатывал свою скользящую походку в обычную) и командовала:
— Правой, левой!
Сигурд шел, не приминая трав: лебеду, ромашки, пырей, одуванчики. Одуванчиков было особенно много. Поэтому молоко здешних коров считалось лечебным, а сияние луга казалось золотым.
— Сигурд, — сказала Таня, оборачиваясь к нему и видя сквозь него проступающий луг. Обрадовалась — Сигурд и внутри солнечный и ясный, весь золотой. Чистое луговое золото было в нем. И ей с ним и надежно и тепло. Сигурд, ты сегодня особенный, — сказала Таня и повернула к нему сияющее лицо. По нему ходили золотые отблески. Он глядел на нее.
— Что ты, девочка?
— Я могла бы все для тебя сделать. Все, все.
— Спасибо, Таня, я это знаю.
— Глупый, поцелуй меня сейчас же, сейчас, скорее… Крепче.
Опять щекочущее, электрическое ощущение, от которого хотелось и засмеяться, и закричать. Словно бы она нюхала большой и лохматый букет, весь в росе, в гудящих пчелах. Нюхала, погружала в него лицо по самые уши.
— Сигурд, — говорила Таня, — Сигурд…
— Что, Таня?.. Что?
— Сигу-у-урд…
Коровы смотрели на них, жуя траву. Ходили две трясогузки, желтая и серая, качали хвостиками. Далеко, на зеленом луговом фоне, полуголый человек с сачком гнался за желтой бабочкой. Бежал — словно катился.
Это был охотник — сборщик личной коллекции, один из миллионов нарушителей запретов.
Он махал сачком, но промахивался.
— Лимонница! — закричала Таня. — Хоть бы не поймал, ну споткнулся, что ли. Споткнись! Споткнись! Разбей нос!
Человек не споткнулся. Он догнал бабочку. Махнул сачком — исчезло ее веселое пятнышко.
— Он злой, злой! — быстро говорила Таня. — Он насадит ее на булавку, его надо проучить. Проучи его!
Бабушка пришла на веранду сильно запыхавшейся. Платье ее гремело. Платок упал на плечи.
Бабушка пришла точно к завтраку, но не стала пить крепко заваренный чай, не съела обычного яйца всмятку, хотя его и снесла для нее курица Пеструха, немного похожая на бабушку.
— Кормите детей, и пусть убегут, — велела бабушка и стала громко, порывисто дышать.
Папа скосился на бабушкин нос и вспомнил кучу дел. Он даже перечислил их вслух.
— Сядьте, Борис! — приказала ему бабушка и загремела своим платьем.
По его металлу ползла рыжая муха с синими глазами. В углу сидел и смотрел на все дальнозоркий паук.
— Итак, Марина, что ты скажешь по этому случаю, а? — Бабушка взглянула на Танину маму.
— Он славный мальчик, он мне нравится.
— Я только что с луга, купала ноги в росе. Моему флебиту это помогает лучше гормонов. Я их увидела там и точно знаю — он светится насквозь. Он кисейка!.. Слушайте.
Бабушка вынула из кармана платья свою записнушку и стала читать вслух, отставя ее подальше, на расстояние четкого зрения.
"19 июля. Подозрительное волнение в Т. По лицу проходят красные токи. Ясно, она влюблена — разузнать.
21 июля. Плохо ест, в глазах мечта, на молодых людей не смотрит. Подозрительно.
24 июля. Голос в комнатке. Посмотрев в отверстие, обнаружила прозрачную личность, влюбленную в Т. Слава богу, она безопасна. Следить".
Папа покашлял и спросил:
— Прозрачную? Это фигурально?
Ему не ответили, а мама всплеснула руками:
— Боже мой, как это чудесно! Он любит ее только душой. Духовная любовь в этом плотском мире.
— Не говори глупости, Марина, — отрезала бабушка.
— А скажите, эта бесплотная личность… он… бросил нашу девочку? осведомился папа и стал нервно потирать лысину.
— Да что ты! Он ее любит, в этом и зло.
Папа чихнул и вытер нос салфеткой. Забормотал:
— Ничего я теперь не понимаю. Отстал. Духовно, бесплотно… это модно? Простите, мамы, я пойду и выпью валерьянки.
— Ступайте, Борис, и прилягте на половину часа. — Бабушка выдвинула челюсть. — Видите ли, милая моя дочь, я хочу… я поклялась умереть прабабушкой. Да, — говорила она сквозь зубы, — да, ты знаешь, у меня идеальный характер, я все сделаю как надо. Я настаиваю, чтобы эти бесплотники знали свое место и не лезли к девушкам. Я хочу иметь правнуков! Слышите вы, глупая, восторженная и нелепая женщина?..
Бабушка ударила кулаком. Чашки подпрыгнули. Зеленая муха взлетела, попала в паутину и зазвенела.
Таня задержала дыхание. Она все увидела — был резкий, безжалостный свет.
На что походило? Да, на их костер в поле.
Она вспомнила откатившийся уголек: он пускал тонкую и долгую струйку дыма. Она тянулась вверх, колеблясь, и где-то там, высоко, рассыпалась на молекулы.
Так случилось и здесь — на цветке тлел уголек, король-бабочка. Махаон.
И к нему вдруг — струйкой дыма — потянулось тело Сигурда и мягко, беззвучно вошло, исчезло… Таня задержала вскрик, прижав рукой губы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
