– Мы же ничего не увидим. У тебя есть фонарь?
– Я купил один на деньги, полученные от синьора Колвина, но в нем сели батарейки.
Он зажег спичку, а от нее – фитиль керосиновой лампы, стоящей на каменном полу. Дрожащий огонек осветил массивную деревянную дверь. Джулио повозился с замком и толкнул ее. Несмотря на почтенный возраст, она бесшумно отворилась и… Мы стояли на пороге большой пещеры. Я почти физически ощутил, как, мимо меня проскальзывали закутанные в плащи люди, жившие здесь много веков тому назад. Я слышал шаги великого маэстро, тайком спускающегося по ступеням. Я видел таинственную машину, порожденную разумом гения.
– Чего вы ждете? – И Джулио, высоко подняв фонарь, вошел в пещеру.
Мы последовали за ним. В слабом свете керосиновой лампы пред нами предстало круглое сооружение, напоминающее обод лежащего на боку колеса. Под ободом виднелись шестерни и соединенный с Ними длинный стержень с рукояткой на конце, похожий на коленчатый вал автомобиля. Сооружение выглядело, как карусель, только вместо лошадок на ободе стояли картины, обращенные к центру. Там располагалась будка с тремя стенами, в одной из которых на уровне глаз я заметил две дырки.
И тут меня осенило. Леонардо да Винчи, величайший ум человечества, художник, инженер, философ, изобрел движущиеся картинки. Синематограф!
И машина, долгие столетия простоявшая в пещере, не что иное, как самое дорогое сокровище, когда-либо найденное человеком. Перед ней бледнела даже могила Тутанхамона. К тому же машина составляла лишь часть уникальной находки. Великий Леонардо, с его стремлением к совершенству, взял за основу самое знаменитое свое творение. «Мона Лиза», жемчужина мирового искусства, стала для него кадром первого в истории человечества фильма.
Едва дыша от волнения, я вошел в будку и прильнул к отверстиям. Я не ошибся. Сквозь линзы, спрятанные в дереве, я увидел еще один портрет флорентийской красавицы. В мерцающем свете керосиновой лампы она выглядела удивительно живой. Руки ее находились чуть выше, чем на двух портретах, виденных мною ранее, словно она хотела поднести их к шее. Отступив на шаг, чтобы хоть немного свыкнуться с увиденным, я заметил, что Джулио повесил лампу на крюк, торчащий из стены, и пошел вдоль обода, спичками зажигая остальные лампы. Покончив с этим, он взялся за рукоятку стержня.
– Разве механизм еще работает? – удивился я.
– Я смазал и почистил шестерни, так что теперь они как новенькие. Он повернул рукоятку, и обод пришел в движение, медленно набирая скорость. Джулио махнул рукой, приглашая меня взглянуть в окуляры. Я шумно глотнул и вновь вошел в будку. Чудо следовало за чудом. Мне предстояло увидеть в действии шедевр Леонардо, прикоснуться к сотворенному им совершенству. И, быть может, раскрыть секрет загадочной улыбки Джоконды.
Благоговейно прильнул я к отверстиям в стене и увидел живую двигающуюся Мону Лизу.
Она подняла руки к шее, легким движением обнажила левую грудь, поведя плечиком, поправила платье и, сложив руки, улыбнулась.
– О боже! – прошептал я. – О боже, боже, боже!
Джулио крутил ручку, и я снова и снова смотрел, этот удивительный фильм, не в силах оторвать глаз. Леонардо добился полной тождественности с реальностью.
Кэрол дернула меня за рукав.
– Пустите меня. Я тоже хочу посмотреть.
Я отступил в сторону, пропустив ее к окулярам. Джулио радостно крутил рукоятку. Через минуту она повернулась ко мне.
– Это невозможно. Я не слишком хорошо разбираюсь в искусстве, но Леонардо не мог пойти на такое…
– Все художники одинаковы, – возразил я. – Они делают то, что требует покупатель. Известно, что Леонардо часто приходилось выполнять капризы знати, а высокорожденные славились не столько умом, как пороком.
– Но такая работа…
– Возможно, у него были помощники. Создавая статую герцога Сфорца, он вполне мог тайком приезжать сюда и рисовать левую…
– Давайте обойдемся без пошлостей, – прервала меня Кэрол и повернулась к вращающейся машине. – Сколько, по-вашему, это стоит?
– Кто знает? Картин примерно шестьдесят. Если вывезти их из Италии, каждая будет стоить миллион. Может, десять миллионов. А может, и миллиард, особенно та…
– Я знал, что этот день будет для меня удачным, – послышался знакомый голос.
Я обернулся. У двери, с дробовиком в руках, стоял Марио. Оба ствола смотрели мне в живот.
– Что тебе надо? – рявкнул я и, поняв нелепость вопроса, добавил: – Почему ты угрожаешь мне?
– А разве вы не угнали мамин автомобиль? – Марио хмыкнул. – И не грозили мне полицией?
– Неужели ты принимал мои слова всерьез?
– Конечно, синьор, особенно, когда вы заговорили о шестидесяти миллионах.
– Знаешь что… – Я шагнул к нему, но Марио остановил меня, подняв дробовик на пару дюймов.
– Да?
– Ты ведешь себя глупо. Денег хватит на всех. Я хочу сказать, что пятнадцать миллионов из шестидесяти – твои.
– Я предпочел бы получить все.
– Неужели ты убьешь нас из-за каких-то сорока пяти миллионов?
– Лицом к стене! Все трое! – скомандовал Марио. Мы безропотно подчинились. – А теперь я погляжу, что тут у вас творится.
Обод с картинами еще кружился на хорошо смазанных шестернях. Марио прошел в будку, прильнул к окулярам и вздрогнул от изумления. Коротко глянул на нас, вновь приник к окулярам. Наконец, с бледным, как полотно, лицом вышел из будки и направился к нам. Я сжал руку Кэрол, ожидая выстрела.
Но Марио, казалось, нас не видел. Он снял с крюка керосиновую лампу и швырнул ее во вращающийся обод. Звякнуло стекло и языки пламени заплясали на сухом дереве.
– Болван! – завопил я. – Что ты делаешь?
– Вы видите, что я делаю. – Держа меня на мушке, Марио разбил об обод все лампы. Одна за другой картины превратились в бесполезный пепел.
– Сумасшедший! – проревел я, перекрывая треск горящего дерева. – Что ты натворил?
– Ничего особенного, – спокойно ответил Марио. – Уничтожил порнографический фильм.
– Ты… – Я не находил слов. – Ты просто дьявол. Ты грабил меня с первой минуты нашего знакомства, ты обворовываешь свою несчастную мать, ты пытался продать мне женщину, ты хотел купить Кэрол, ты торгуешь наркотиками и минуту тому назад мог хладнокровно застрелить нас.
– Все так, – не без гордости ответил Марио, – и, тем не менее, сказанное вами не мешает мне оставаться патриотом своей страны. Несмотря на мои недостатки, я люблю Италию и мне дорога ее честь.
– Ха! Да причем тут твой патриотизм?
– Великий Леонардо – лучший художник всех времен и народов. Он – мой соотечественник, и скажите, синьор, что подумает об Италии весь мир, узнав про это безобразие? Что скажут о нации, величайший представитель которой растрачивал свой божественный дар на… – Душевное волнение не позволило Марио закончить фразу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
