Когда я обсуждал с Андроповым проблемы, связанные с его болезнью, и спросил, с кем бы в случае необходимости я мог бы доверительно обсуждать появляющиеся организационные или политические вопросы, он, не задумываясь, ответил: "С Устиновым". Меня это вполне устраивало, так, как с Устиновым у меня давно сложились дружеские отношения. Он, как и Андропов, был моим давним пациентом. Я позвонил Устинову и попросил встретиться со мной. Он предложил приехать к нему в Министерство обороны. Когда я въехал во двор министерства и по широким, "дворцовым" лестницам поднялся на второй этаж, в большой кабинет министра обороны, где все - от интерьера до картин на стенах -дышало стариной, я не думал, что мне придется часто бывать здесь в последние месяцы жизни Андропова.
Мне казалось, что наши официальные заключения о болезни Андропова должны были бы насторожить членов Политбюро, и поэтому я был крайне удивлен тем, что мое сообщение и заключение о тяжести прогноза было для Устинова как гром среди ясного неба. "Знаешь, Евгений, я знал, что Юрий тяжело болен, но что в такой степени, не представлял. Ты предпринимай все, чтобы сохранить его. Знаешь, что это значит сейчас для страны? А что делать - надо подумать. Давай встретимся втроем - ты, я и пригласим Чебрикова".
Тогда я не знал, почему нам надо встречаться втроем, почему именно с Чебриковым. Только потом я уяснил, что нужен был, во-первых, свидетель наших обсуждений состояния здоровья Андропова, во-вторых, человек, близкий к Андропову и Устинову, и в-третьих, человек, руководивший такой мощной системой, как КГБ, и имевший достаточно обширную информацию.
В это время в Кунцевскую больницу, где находился Андропов, для диспансеризации был госпитализирован Г орбачев. Андропов, узнав об этом, попросил его зайти. Я предупредил Горбачева о тяжести состояния Андропова и плохом прогнозе заболевания. Он был вторым человеком в Политбюро, который знал, что дни Генерального секретаря сочтены. Как и Устинов, Горбачев, который в ЦК был ближе всех к Андропову, тяжело переживал сказанное".
Разберем эти подробные свидетельства словоохотливого придворного лекаря. Ясно, что вокруг умирающего Андропова он выполнял не только врачебные обязанности... Нетрудно сообразить, какие. Ясно из его же собственных сообщений, что был доверенным лицом Андропова, причем с давних пор. Он подробно извещал главу Лубянки о состоянии здоровья Брежнева, что не имел права делать ни по врачебной этике, ни, тем паче, по партийной дисциплине. Однако делал.
Чазов поддерживал группу явных сторонников Андропова в Кремле - Устинова и Чеб-рикова. В эту же группу входил, хоть и на вторых ролях, молодой выдвиженец Андропова - Человек с пятном, будущий могильщик Советского Союза. Чазов, как он сам свидетельствует, был между всеми ими неким "челноком", причем выполнял свои немедицинские обязанности втайне. Но "старики" в Политбюро - Черненко, Тихонов и другие - тоже вели
Semandropov
как-то свою линию, хотя мемуаров о том не оставили. Как бы то ни было, но наследником Андропова мерзкий Г орбачев не стал. Причем нельзя тут не обратить внимания на обстановку совершенно беспринципных интриг вокруг умирающего Г енсека. Все - и он тоже -думали не об огромной державе и ее народе, а обеспокоены были только своими мелкими честолюбивыми страстями.
А теперь опять вернемся к скромным сообщениям лечащего врача Андропова академика Чучалина. Он рассказывает о чисто личной стороне своего высокопоставленного пациента, и отсюда ясно видно, сколь одиноким был Генсек и как тяжело прощался он с жизнью.
"Однажды он сказал мне: "Доктор, даже близкие не верят, что могу так много читать. Начните с любого места уже прочитанной мной страницы, и я воспроизведу ее полностью". Я поверил ему на слово...
- Андропов смотрел телевизор?
- Обычно информационные программы "Время" и "Новости". У него в палате стоял видеомагнитофон. Один раз я застал его смотрящим какой-то фильм про Джеймса Бонда. Генсек страшно смутился.
- Андропов наверняка знал о своей близкой смерти.
Был ли он удручен?
- Он всегда умел держать себя в руках. Апатию у него вызывали звонки членов Политбюро. Они брались за трубку обычно после своих заседаний и просили Андропова дать согласие по тому или иному решению. В эти моменты Генсек очень напоминал свои портреты, висевшие тогда во многих кабинетах. Он становился мрачным и насупленным. Так было и в тот день, когда позвонивший ему член Политбюро сообщил о решении построить памятник Победы. Андропов сказал, что денег в стране на это сооружение нет. Да и проекта он не видел. Однако принцип демократического централизма никто не отменял, и Андропов согласился. Правда, заставил всех членов Политбюро сдать подарки, стоявшие в их кабинетах, в фонд памятника. И сам сделал то же самое.
- Вы говорили с ним о политике?
- Нет. Андропов больше говорил о живописи - он любил передвижников. Читал свои стихи, посвященные жене. Никакого раскаяния по поводу того, что он сделал в политике, у него не было".
В последние месяцы жизни болезнь измучила Андропова чрезвычайно. Об этом осталось немало свидетельств, приведем лишь одно, очень впечатляющее и вполне трагическое. Дипломат О. Гриневский перед отъездом на важные переговоры посетил 16 декабря Андропова в больнице: "В палате сидел какой-то сгорбленный человек с лохмами седых волос. Сначала я даже не понял, кто это, и только потом дошло - передо мной сам генеральный секретарь ЦК КПСС. Он очень сильно изменился - еще больше похудел, осунулся и как-то сник".
Новый 1984 год никакого улучшения здоровья Андропову, как и ожидалось, не принес. Однако он пытался даже участвовать в так называемой "предвыборной кампании" в Верховный Совет СССР, чьим депутатом он должен был бы стать. Он даже поручил своему аппарату подготовить ему предвыборную речь. Разумеется, уже не могло быть никакой возможности Андропову выступить лично перед избирателями, как это полагалось по советской традиции еще со времен Сталина. Андропов предполагал, что его речь будет зачитана вместо него одним из членов Политбюро. Это уже начинало походить на будущие ельцинские времена - руководство страной из клиники.
Последний свидетель, который рассказал о последних днях Юрия Владимировича, был один из его верных сподвижников. Рассказ этот, как нам представляется, достоверен. Георгий Арбатов вспоминал: "В начале января я видел его в последний раз. Мне как-то позвонил один из помощников Андропова и сказал, что тот просит в связи с подготовкой речи приехать к нему в больницу. В палате он почему-то сидел в зубоврачебном кресле с
Semandropov
подголовником. Выглядел ужасно. Я понял; умирает. Говорил он мало, а я из-за неловкости, незнания, куда себя деть, просто, чтобы избежать тягостного молчания, беспрерывно что-то рассказывал. Когда уходил, он потянулся ко мне, мы обнялись. Потом я узнал, что в эти дни у него побывало еще несколько человек, которых он давно знал, с которыми долго работал"...
В конце января состояние здоровья Андропова резко ухудшилось. Ослабление его организма приняло быстрый и необратимый характер, все средства медицины и усилия врачей оказались бессильны. 9 февраля 1984 года в 16 часов 50 минут Юрий Владимирович скончался в больничной палате, задолго перед этим потеряв сознание.
... Хорошо помню эти дни, которые я проводил в писательском Доме творчества в Переделкине. В пятницу 10 февраля с утра по всем каналам телевидения и радио не сообщено было ничего. Однако "знатоки" информационных шифровок обратили внимание, что утренняя хохмаческая программа "Опять двадцать пять" была без всяких объяснений отменена. А затем уже любому стало понятно - зазвучали минорные мелодии Рахманинова, Чайковского, Шопена. Только в середине дня было объявлено: Юрий Владимирович Андропов скончался. Тут же все писатели разбились на кучки по взаимным политическим (и национальным) объединениям и обсуждали кандидатуру возможного наследника. Назывались имена Черненко, Устинова, Горбачева в основном их.
