вышло к лучшему… Глаза у меня слипались… Полешки потрескивали… Дымок тянулся к потолку… Посапывали собаки… Я ещё помечтал, как докажу людям, что видел Пушкина и что у него голубые глаза и мягкие кудри…
Глава 72
Я уснул и не мог понять, сколько проспал, когда проснулся. Костёр почти погас. Федя ещё спал. Я выбрался из пещеры.
На земле было уже утро! Кыш, повизгивая, просил выпустить его тоже…
Мы погуляли немного, здорово озябли, и так хорошо было вернуться, подкинуть в угольки сухих веточек, раздуть огонь и согреться.
Потом я разбудил Федю и спросил:
— Ну как? Долго вчера о жизни думал?
— Порядочно. И кое-что надумал.
— Теперь нам пора возвращаться. И так, наверно, беспокоятся.
Вообще-то, мне показалось немного странным, что нас никто не разыскивал, что ночью по склону горы не ходили люди во главе с папой и мамой, не жгли факелы и не кричали: «Алёша-а!.. Ау-у!.. Ау-у!.. Федя-а!»
Мы доели всё, что осталось с вечера, накормили собак, затоптали угольки в костре и вышли из пещеры.
Обратно мы шли молча, потому что Федя не хотел разговаривать и думал о чём-то своём. И вдруг он остановился и воскликнул:
— Какая же я скотина! Мой сосед по палате пацаном в одиночку громил фашистов и защищал Крым, а я размалевал его! Разгравировал! Но теперь я понял, что надо делать! Понял!
— Что? — спросил я.
— Узнаешь! Все узнаете! — пообещал Федя.
Глава 73
Первым делом я зашёл домой. Мама, увидев меня, ни капли не удивилась. Она пила чай с Анфисой Николаевной и сказала:
— Привет. Наверно, промёрз? Садись чаёвничать.
— И совсем не промёрз. Мы жгли костёр, — сказал я, не понимая, почему мама так спокойна, и спросил: — Ну как вы тут без меня?
— Прекрасно. Василий Васильевич с Анфисой Николаевной всю ночь рассказывали нам про свои военные приключения.
— Ух! Жалко! — сказал я. — Пропустил самое интересное!
— Ты почему написал в записке: «Беспокойтесь»?
— По-телеграфному это значит «не беспокойтесь», — объяснил я.
— А что означает возглас «мамочка» в конце твоей телеграммы?
— Это значит: «Мамочка! Вот кончатся все события, и мы начнём отдыхать по-настоящему. Честное слово!»
— Попробуй догадайся! — засмеялась Анфиса Николаевна.
— На то и телеграмма, — сказал я.
Мама решила после завтрака поспать, потому что прослушала всю ночь рассказы про войну. Я сказал ей, что иду в «Кипарис» к папе, и позвал Кыша.
Он грелся на солнышке после холодной ночи в пещере, а неподалёку от него умывалась Волна и мурлыкала так громко, как будто у неё внутри тарахтел маленький моторчик.
— Алёша, я надеюсь, что твоей ночёвкой в пещере все события кончились? — спросила мама.
— Откуда ты знаешь, где мы ночевали? — удивился я.
— Прости, этого я сказать не могу, — ответила мама.
Глава 74
Многие отдыхающие после завтрака прогуливались по дорожкам и сидели на лавочках, читая газеты. Среди них не было ни папы, ни Василия Васильевича, ни Феди.
Как я и думал, они, проговорив всю ночь, крепко спали в своей палате и даже не проснулись после громкого стука в дверь. Я решил их не будить и присел за стол написать папе записку.
Вдруг Кыш как-то странно себя повёл. Сел посередине палаты, задрал нос и, зажмурив глаза, к чему-то принюхался. Потом почесал лапой за ухом и снова принюхался… Он был похож на меня в тот момент, когда я хочу вспомнить что-то очень важное и не могу. Принюхавшись, Кыш тихонько и тоскливо взвизгнул.
— В чём дело? — шёпотом спросил я.
Но Кыш вдруг бросился под кровать Тория. Он обнюхал его чемодан и зарычал.
— Фу! — сказал я, но было уже поздно: Кыш залился таким лаем, какого я ни разу от него не слышал.
Первым с кровати вскочил папа.
— Фу! Фу! — закричал он, протирая глаза.
Я полез под кровать Тория, но Кыш не давался мне в руки и залаял ещё громче. Я не мог успокоить его ни лаской, ни угрозой выпороть поводком.
— Уберите вашего пса! Пошёл вон! Пошёл! — встав на колени, прогонял Кыша прибежавший в палату вместе с другими отдыхающими Торий. Однако Кыш, оскалив зубы, чуть не тяпнул его за руку.
— Я знаю, почему он лает, — сказал Василий Васильевич. — И вы, Торий, это отлично знаете.
— Я ничего не знаю! — тут же заявил Торий.
Василий Васильевич что-то сказал ему на ухо. Торий отшатнулся и покраснел.
— Советую чистосердечно признаться. Откройте чемодан, — посоветовал Василий Васильевич.
— Кыш! Последний раз говорю: ко мне! — крикнул я, и он послушался. Прыгнул ко мне на руки и уже не лаял, потому что охрип, а только рычал.
Василий Васильевич попросил выйти из палаты всех посторонних. Остались только папа, Федя, Милованов, Торий, Кыш и я.
— Открывайте. Смелей. И покажите нам свои трофеи, — сказал Василий Васильевич.
Торий очень неохотно открыл ключиком чемодан, и в этот момент Кыш, вырвавшись у меня из рук, бросился на глазах перепуганного Тория расшвыривать носом его рубашки, майки и носки, добрался до дна чемодана, схватил зубами два красивых, переливающихся всеми цветами радуги павлиньих пера, положил их к моим ногам, несколько раз победно тявкнул и скромно улёгся в углу палаты. Тут открылась дверь, и в палату вошёл Корней Викентич.
Он посмотрел на раскрытый чемодан с разворошённым бельём, на павлиньи перья, на Кыша и на меня и спросил:
— Извольте объяснить, что здесь происходит.
Я не знал, с чего начать, и поэтому онемел.
— Кыш учуял перья — он же обнюхивал павлина — и… вот… обнаружил, — наконец сказал я.
— Так, значит, это вы?! — воскликнул Корней Викентич. — Извольте объясниться, молодой человек.
Торий долго вытирал лицо, конечно соображая, как лучше соврать, и наконец сказал:
— Однажды… я увидел на газоне эти перья и взял их… Вот, собственно, и всё… Очевидно, они упали с хвоста павлина примерно так же, как падают листья с магнолий…
— Нет, Торий. Перья вы не подняли с газона, а выдрали из хвоста Павлика, — поправил Василий Васильевич.
— Вы никогда не сможете этого доказать, — сказал Торий. Он уже успокоился, задвинул чемодан под кровать и готов был отпираться до конца.
— Жаль, Торий, что вы не раскаиваетесь. Дело в том, что местные юннаты запечатлели на плёнке момент, когда вы «похищали» перья.
После этих слов Торий сник:
— Только не нужно посылать фото в мой институт, — вдруг попросил Торий. — Я просто не подумал… просто не подумал…
— Зачем вы это сделали? — спросил Корней Викентич.
— У
