не понял, думал, сплю или от градусов начались галлюцинации. И даже после прохладного душа, Исаева никуда не исчезла. Сидела себе на кухне, вполне реальная, до ужаса красивая. Нет, я заметил, как она осунулась, куда-то пропала былая яркость, даже щеки побледнели. Но все равно Ева была прекрасной, настолько, что мне было тяжело отвести от нее глаз.
Пока не видел ее, казалось, отпускает, а теперь тоска, будто лавиной накрыла, сжала горло, перекрывая подачу кислорода. Сколько можно пытаться убегать от собственных чувств, сколько искать двери в доме, в котором сплошные стены?.. А когда я обнял ее, вдохнул знакомый запах, от шеи вдоль позвонка мурашки прошлись, внутри что-то вспыхнуло, заискрило. Я и не дышал, просто смотрел на свою неземную девочку, и отказывался понимать, почему не могу любить ее.
Слова матери, конечно, поразили. С какой легкостью она заявила, что одобряет наши отношения, что ей нравится Ева. Пять долгих лет я жил с одной единственной мыслью — глубокой вины. Мне казалось, мать ненавидит Исаеву, злится на меня, казалось, она никогда не простит нам ошибок детства. А мама просто отступила, улыбнулась и позволила самостоятельно решать свою судьбу.
Сказать, что я прибывал в шоке — ничего не сказать. Мне хотелось переспросить у матери, уточнить, правильно ли она поняла, и не постигла ли ее амнезия, а может все дело в таблетках, которые прописали врачи. Однако теплота в глазах мамы, ее ангельская улыбка и эти нравоучения отца, окончательно выбили почву из-под ног.
Я подошел к Еве, нерешительно взглянул на нее, а она поспешила отвести взгляд, словно правда смущала девчонку. Нам нужно было поговорить, только, как начать разговор я понятия не имел, да и, откровенно говоря, не на кухне же раскрывать души. Поэтому взял Исаеву за руку, и потянул за собой в спальню. Она вздрогнула, как только я переплел наши пальцы, однако не оттолкнула. Я и сам дрожал от столь пьянящей близости, терял рассудок. Хотел послать к черту все разговоры, развернуться и впиться губами в ее губы. Тоска и без того разрывала сердце. Но если мать дала зеленый свет, не значит, что я и Ева готовы на него проехать. Мне все еще требовалось понять, что все происходит наяву, а не во сне.
До комнаты мы поднялись быстро, а вот когда переступили порог спальни, я окинул взглядом свой бардак и мысленно отругал себя: лучше бы остались на кухне. Два последних дня не пускал сюда никого, старательно создавая вокруг хаос: майки, разбросанные на полу, спертый запах, стены словно пропитались перегаром.
— Момент, — откашлявшись, виновато произнес я. Отпустил руку Исаевой и подошел к балкону, раскрыв дверь и окно. Прохладный воздух моментально наполнил комнату дождливыми ароматами, заставляя занавеси взлетать и медленно опускаться. Пока помещение проветривалось, я быстренько накинул на кровать накидку, подбив подушки, скомкал майки и кинул их в шкаф.
Исаева продолжала скромно стоять у дверей, скрестив ладони перед собой. Она следила за моими движениями, и мне сделалось отчего-то неловко. Подумает еще, что я неряха.
— Прости, немного… — и слов-то подобрать не получалось, немного что? Закопался в себе, что забыл про элементарные правила чистоты?..
— Да ничего, все нормально, можешь не убирать, — Ева улыбнулась, притупив взгляд. Она выглядела такой скромной, хрупкой, словно хрустальная статуэтка. За окном запели птички, и не смутила их промозглая погода. А может они запели у меня в груди.
Я плюхнулся на кровать, и жестом показал, чтобы Исаева тоже садилась. Она нерешительно подошла, потопталась пару секунд, затем все же села на достаточном расстоянии, словно мы были чужими. Внутри болезненно кольнуло, но я виду не подал, в конце концов, Ева имела полное право злиться.
Между нами повисла неловкая пауза. Часы на тумбе громко тикали, цифры сменялись одна на другую, прохладный ветер продолжал играться с занавеской, а мы отчего-то не могли заговорить. Кто-то должен быть первым. Ева, итак, пришла в мой дом, уверен, ей нелегко дался этот шаг.
— Так… — я прочистил горло и повернулся к Исаевой. Она сглотнула, не сводя глаз со своих скреплённых в замок рук. — Ты решила, что я всем раскрыл твой секрет?
— Угу.
— Но почему?
— Я ведь уже сказала, — тихо прошептала Ева. Она вся сжалась, будто тело сковало от напряжения. Мне и самому было немного не по себе, все-таки я поступил некрасиво, когда начал играть в игнор. Должен был подойти, поговорить, а не сбегать, трусливо поджимая хвост. Наверняка Еве было тяжело принять мое поведение, приходить на занятия, видеть меня в компании Карины. Изначально казалось, я веду себя не очень хорошо, а сейчас, чувствую, слово «мудак» идеально подходит мне. Но заниматься самокопанием можно и позже, в конце концов, для каких-то целей Исаева же пришла в мой дом, о чем-то поговорила с мамой, значит, не все потеряно. Наверное…
— Давай начнем сначала, — я чуть придвинулся, но все же оставил небольшое расстояние, между нами. — Я ни в детстве, ни позже, не планировал никому ничего рассказывать о тебе. И дело было даже не в тайне, а том, что… — я помялся, громко вздохнув.
— А в том, что?.. — Ева резко повернулась ко мне, припечатав взглядом. Ее грудь слишком часто поднималась и опускалась, выдавая волнение девчонки.
— В том, что я никогда не считал твой секрет чем-то странным.
— В смысле?
— Ева, блин, — я провел пальцем вдоль бровей, затем снова повернулся, и осмелился коснуться рук Исаевой. Осторожно положил сверху ладони, и постарался улыбнуться. — Я же говорил тебе, я не считаю тебя странной. Ты — нормальная. Ну да, со своими тараканами, но покажи мне хоть одного абсолютно нормального человека?
— Тогда зачем ты приходил ко мне и тот цветок, объясни, Ян. Я… я правда не могу понять, — ее взгляд скользнул к нашим рукам, а с губ слетел грустный вздох. Она походила на цветок, которому требовалась влага, иначе он просто завянет.
— Тебя вроде тогда на занятиях не было, я, если честно, плохо помню. Но мне хотелось тебя увидеть, вот и пришел.
— А Карина? Ты гулял с ней на следующий день? Вы целовались? — голос Исаевой вдруг зазвучал решительными нотками, я даже усмехнулся, в ней явно говорила
