– Ой, Лара, – говорит она, – боюсь, в этом году у нас ничего не получится. Я уже рассказывала, как мы сейчас перегружены благотворительными проектами. Мы этой весной собрались покупать лыжное шато в Швейцарии, но думаю, придется отложить покупку до будущего года. Строительство музея становится более затратным, чем мы рассчитывали.
Блин, блин, блин, блин. Чтобы не сказать хуже. Ладно, вот теперь мне все равно. Надо только узнать, что случилось с Тик.
– Хорошо, – говорю я. – Но, я надеюсь, вы понимаете, что в таком случае Тик вряд ли попадет в Нью-Йоркский университет.
Теоретически это должно сработать как начало темы. «О, – скажет она удивленно, – вы разве не слышали? Тик больше не хочет поступать в Нью-Йоркский. Она решила уехать на Тибет и четыре года жить в коммуне, только чтобы мне нагадить».
– О, – говорит она удивленно. Отлично, давай, милая. – Вы так думаете? Потому что я говорила с Линдой, и она, похоже, совершенно уверена, что вы сможете это сделать без нашей помощи. Она, похоже, считает, что вы... как она это сказала?.. а, да, лично заинтересованы в Тик и что у вас есть очень хорошие связи в приемной комиссии. Или это не так?
Линда, Линда, Линда. Невероятно. Делаю глубокий вдох.
– Черил, я действительно очень хочу помочь Тик, и один из членов приемной комиссии мой хороший друг, но чудесами я не занимаюсь. Тик в этом направлении ничего не делает – более того, мне кажется, что она намеренно усложняет ситуацию.
– Хм-м, – говорит Черил. – Да, с ней иногда такое бывает. Особенно когда ей кажется, что кто-то может использовать ее в своих интересах. Только непонятно, зачем она это делает сейчас.
Мне все понятно. Ситуация мгновенно становится кристально ясной. Тик знает о моей договоренности с Линдой. Линда, наверное, сказала Черил, а Черил сказала Тик, потому что ей завидно и обидно, что Тик ко мне хорошо относится. Значит, теперь Тик считает, что я ее использую в своих интересах, и из вредности готова просрать последний шанс попасть в Нью-Йоркский. Главное – не разреветься.
– Хорошо, – говорю я. – Я постараюсь с ней поговорить. Спасибо.
Она что-то еще говорит, но я вешаю трубку и бегу вниз по лестнице.
Тик сидит в той же позе, в которой я ее застала в прошлый раз. Сгорбилась, читает книжку под столом.
Кажется, мои слова на нее все-таки подействовали. Впрочем, на учебу по-прежнему ноль внимания, так что я ничем не нарушу образовательный процесс, если вытащу ее с урока. Я стучу в дверь, учитель поворачивается ко мне и машет, чтобы я входила.
– Добрый день, – говорю я. – Прошу прощения, что прерываю, но мне надо поговорить с Тик Гарднер. Это срочно.
Тик злобно смотрит на меня исподлобья.
– Ладно, Тик, – говорит учитель. Он подходит к своему столу и сверяется с журналом. – На дом одиннадцатая и двенадцатая, в конце вопросы.
Тик мрачно кивает, собирает вещи и волочет по проходу свою чудовищную сумку.
Как только мы выбираемся из класса, она встает в гордую позу и сверкает на меня глазами.
– Что это вы делаете? – спрашивает она.
– Нам надо поговорить. Наедине. Идем в мой кабинет.
– Мне вам нечего сказать.
– Прекрасно, зато у меня есть кое-что тебе сказать, так что идем.
Мы молча поднимаемся по лестнице, заходим в мой кабинет, и она усаживается на самый дальний стул от моего стола. Ладно.
– Так, – говорю я. – Я только что разговаривала с твоей мамой. По ее мнению, ты считаешь, что я использую тебя в своих корыстных интересах.
Она нервно елозит языком по внутренней стороне щеки и смотрит мне прямо в глаза:
– А что, не так? Я вздыхаю:
– Нет, Тик, я тебя не использую.
– Не надо, используете. Если я поступлю в Нью-Йоркский, вам сделают расписание на неполную рабочую неделю. Поэтому вы мне и помогали летом, и со Стейси познакомили, и весь год со мной возились. Может, поэтому вы и на вечеринке мне помогали.
Киваю:
– Ты права, Тик. Если ты поступишь в Нью-Йоркский, у меня на будущий год будет хорошее расписание. Но, клянусь тебе, разговор об этом возник не раньше ноября.
– Ну конечно, – говорит она. – Я знала, что вы так скажете.
– Тик, это правда. Сама подумай: когда я встречалась с тобой в первый раз, я даже не знала, что я беременна. И Линде – то есть доктору Миллер – я не говорила, что мне нужен неполный рабочий день, пока не объявила всем о своей беременности, а это было где-то в конце октября. Можешь пойти и спросить у нее. Мне все равно. К тому же ты и не думала о Нью-Йоркском университете до тех пор, пока не встретилась с Линдой, так что как, по-твоему, я могла заранее обо всем договориться? А?
Задумалась.
– Все равно, – говорит она. – Даже если это правда, все равно остается весь учебный год. И вечеринка.
– Хорошо, Тик. Хочешь знать правду? Пожалуйста. Да, я действительно прилагала все усилия, чтобы ты подала документы по предварительным спискам, и я уговаривала твоих родителей внести пожертвование, и я действительно все это время следила за твоей учебой, имея в виду свои личные корыстные цели. Я вынуждена это признать.
У нее в глазах стоят слезы, она встает со стула и уже готова смыться.
– Подожди, – продолжаю я. – Послушай меня. Она ничего не отвечает, но я вижу, что она колеблется.
– Тик, пожалуйста, – прошу я. Она неохотно садится.
– Понимаешь, да, безусловно, сначала я это делала для себя. Но потом, когда я начала узнавать тебя лучше, ты мне по-настоящему понравилась. И мне стало как-то больно, обидно за тебя. Ты мне показалась такой потерянной, одинокой, да и твои отношения с родителями... Не знаю. Я обычно стараюсь не привязываться к ученикам. Может, это из-за беременности, кто знает. В любом случае, мне было приятно что-то для тебя сделать. Клянусь тебе, я действительно хочу, чтобы ты попала в Нью-Йоркский, вне зависимости от того, как это повлияет на мои дела. Если Линда сейчас позвонит мне и скажет, что наш договор больше не действителен, мои планы по поводу тебя нисколько не изменятся. А с вечеринкой... На вечеринке я помогла тебе, потому что тебе требовалась помощь, а мне было не все равно. – Я пожимаю плечами. – Вот тебе правда.
Тик упорно смотрит мне в глаза – мне кажется, даже слишком долго.
– Почему вы мне прямо не сказали?
– Потому. Ты пойми, я прекрасно знала, что я не права, и не представляла, как смогу объяснить это тебе или кому-либо другому. Здесь нечем гордиться, знаю.
Она искоса смотрит на меня:
– И что вы будете делать, если я не поступлю? Я вздыхаю:
– Буду работать целый день, отправлю ребенка в ясли или найду няню. У меня другого выбора нет.
