Ферган оказывал ей знаки внимания.
Сезар запустил пальцы в волосы. Ему было не до всего этого. Не до воспоминаний, не до поступков матери. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, откатом боевого заклинания и его действия были озноб и бесконечная слабость.
— Ты знал, что любые сильные чувства способны спровоцировать черную страсть.
— Я не думал, что они настолько сильны! — рявкнул Сезар. На это силы почему-то взялись: то ли они шли из боли, которая когтями полосовала и драла грудь, то ли из ярости, направленной на себя.
— Не думал — это наиболее точное определение твоего молчания, — процедил Валентайн, и в кои-то веки в его словах Сезар уловил эмоции. На мгновение открывшись, Альгор стал гораздо более человечным, хотя то, что сквозило в его словах, то, чем фонили его чувства, имело мало отношения к человечности. На миг показалось, что он сейчас его просто ударит, размажет по стенке. И будет прав. Сезар даже начал подниматься: возможно, это наилучший выход. Спровоцировать Альгора, чтобы тот… что?
— Не помешаю?
С каких это пор Люциан интересуется, помешает он или нет?
— Уже помешал, — коротко отозвался Валентайн.
— Если уже, то продолжу. Я в курсе происходящего. — Люциан прошел в зал и шваркнул дверью с такой силой, что от нее чуть не полетели в разные стороны щепки.
— Значит, должен быть в курсе, что твое появление и присутствие здесь не к месту, — холодно парировал Альгор.
— Должен. Но я прошу разрешения поговорить с братом, пока у нас есть время.
Определенно, этой ночью мир перевернулся раз десять. Сезар поймал себя на этой мысли с какой-то ужасающе отчаянной горечью. Люциан был непохож на Люциана, но и он перестал быть собой. Потому что стал монстром.
Он ожидал, что Альгор откажет, выставит Люциана взашей, как делал обычно, но мир действительно перевернулся. Валентайн бросил на него короткий взгляд, произнес:
— Недолго, — и вышел, оставив их вдвоем.
Сезар опасался поднять глаза, впервые в жизни он не представлял, как смотреть в глаза младшему брату. Подняться оказалось невыносимо сложно, ноги словно превратились в перебитые сваи, грозя обрушить его в волны, из которых не будет возврата. Он все же вдавил ладонь в стену, пытаясь медленно выпрямиться. Может, даже лучше, если ему врежет не Альгор, а Люциан.
— Сезар.
Тяжелую голову все же пришлось поднять, как и посмотреть брату в глаза. И обнаружить, что Люциан протягивает ему руку, чтобы помочь встать.
Чувствовать себя бессильным — отвратительно. Но куда более отвратительно чувствовать себя бессильным изменить то, что произошло, помнить то, что произошло, осознавать, что это сделал ты. Темная магия — не оправдание, у Валентайна тоже темная магия, и он с ней успешно справляется. По крайней мере, представить себе берущего женщину силой Альгора у Сезара не получалось в принципе. Даже если бы он сходил по этой женщине с ума, даже если бы она стала его наваждением.
Кто для него Ленор Ларо?
Эта мысль приходит в тот самый момент, когда он все-таки принимает ладонь Люциана и поднимается. Они почти одного роста, разница в палец от силы, поэтому сейчас действительно приходится смотреть ему в глаза.
— Ну? Так и будешь молчать? — хмуро интересуется Люциан.
— Я не представляю, что сказать.
— Скажи хоть что-нибудь. Эта темная… — Он осекается, потом кивает на дверь: — Альгор скоро вернется, а мы так и не успеем поговорить.
Сезар приподнимает брови. Понятно же, что хотел сказать Люциан. «Темная тварь». Так многие за глаза думали об Альгоре, но, похоже, так стоило думать о нем.
— Если ты все знаешь, тогда ты знаешь, что произошло, — слова даются с трудом, он глубоко вздыхает. — Я знаю, что этому нет оправдания, и, пожалуй, добавить мне больше нечего.
Люциан вроде как собирается что-то сказать, но обрывает себя раньше, чем успевает это сделать. Получается такое рваное молчание-недосказанность, и Сезар спрашивает, глядя на него в упор. Потому что только сейчас доходит, откуда он мог узнать.
— Ты был у нее? Как… она? — эти вопросы даются еще сложнее.
— Паршиво, — говорит Люциан то, что он и так сам знает. Вот только от этого становится еще больнее. — Но с ней Ленор, думаю, сейчас это лучшее.
— Ленор? С какой радости с ней Ленор?
— Сезар, ты вообще хоть что-то знаешь о девушке, на которой помешался?
Это звучит не как упрек, скорее, действительно как вопрос. Что он на самом деле знает о Софии? Ничего. Он понятия не имеет, почему сейчас с ней Ленор, как давно они дружат. Он не знает всякие мелочи вроде того, что она любит, о чем мечтает. Они просто сошлись — как столкнулись — а после их разбросало в разные стороны, но осталось это дикое, глубоко естественное, живое чувство, которое он пытался в себе задушить раз за разом. Если бы не пытался, если бы хоть раз позволил себе ее поцеловать, рассказать обо всем, как есть — что Женевьев для него всего лишь долг, что он сходит с ума по ней, по Софии, что готов просто быть рядом, даже если сможет касаться ее только по дружески, что это безумие, представлять, что он сможет касаться ее только по дружески — возможно, все повернулось бы иначе.
— Нет. Я ничего о ней не знаю.
Люциан трет виски, плотно сжимает губы, потом выдает:
— Я тебя очень хорошо понимаю.
Не считая того, что брат уже должен был набить ему морду, это последнее, что он ожидал услышать.
— Ты о чем?
— О чем… о ком. Неважно. — Люциан смотрит на него и сквозь него. Потом все-таки переводит взгляд прямо в глаза. — Я с тобой.
Это то, что он ожидал услышать еще меньше, но все ожидания и реальность откатываются на второй план, потому что возвращается Альгор.
— Что? Нам уже пора?
— Нет, сейчас Ферган беседует с отцом Женевьев.
— М-да, — Люциан привалился к стене рядом с ним. Под взглядом Альгора приподнял брови: — Что?
— Мне нужно поговорить с твоим братом.
— Всем нужно поговорить с моим братом, — фыркнул он, но потом все-таки отлепился от стены. Повернулся к Сезару: — Я у себя. Если что.
— Вы не подрались. Это хорошо, — констатирует Альгор, когда за братом закрывается дверь.
— В моем
