использовать. Сделав несколько кругов по комнате, он позвонил Мари-Анжелин по внутреннему телефону и спросил, знает ли она адрес профессора Понан-Сен-Жермена.
— Хотите, я провожу вас к нему? — тут же предложила старая дева.
— Нет. Мы уже знакомы. Это… чисто профессиональный визит.
Оживление, прозвучавшее в голосе Мари-Анжелин, исчезло. Она была разочарована, но слишком хорошо воспитана, чтобы показать это, и ограничилась вежливым восклицанием «а!», а потом сообщила нужные сведения: профессор жил на первом этаже дома на углу двух улиц — Гоша и Карно.— Не дуйтесь, Мари-Анжелин, — сказал Адальбер. — Вы узнаете, в чем дело, одновременно с Альдо, когда он вернется.
— Я и не думаю дуться! Что вам взбрело в голову?
«Ладно, посмотрим!» — подумал Адальбер, вешая трубку. Он быстро привел себя в порядок, вышел из гостиницы и энергично зашагал к красивой восьмиугольной площади, в центре которой был разбит сквер, на котором возвышалась бронзовая статуя генерала Гоша.
Адальбер позвонил в дубовую дверь, явно нуждавшуюся в реставрации, а потом вступил в долгие переговоры, прежде чем дверь эта распахнулась, открыв взору темный коридор и непонятную фигуру, которая могла с полным правом принадлежать как папаше Горио, так и ростовщику Гобсеку.
— А, это вы? — просипел хозяин. — Ну, входите, раз вам так нужно увидеться со мной!
И, пропустив своего гостя, профессор тщательно запер входную дверь — причем не забыл и толстую цепочку, скрежет которой Адальбер уже успел отметить. По мере продвижения к дневному свету в комнате справа он убедился также, что хозяин принимает его в неглиже: серые штаны с пузырями на коленях, мятая серая фуфайка и, несмотря на теплую погоду, шаль с черной бахромой, в каких обычно приходят к церкви женщины, сдающие напрокат стулья. Ансамбль дополняли старые шлепанцы, которые в незапамятные времена были клетчатыми теплыми домашними тапочками. От всех этих предметов туалета исходил «прелестный» запах остывшего табака…
— Поверьте, мне крайне неприятно, что я почти навязываюсь вам, профессор, — извиняющимся тоном произнес Адальбер, — но вы же знаете, как это бывает с нами, людьми науки. Если возникает какая-то, пусть внешне незначительная проблема, мы думаем только о том, как разрешить ее. Этим и вызван мой визит.
Пока Адальбер произносил свою небольшую речь, Понан-Сен-Жермен провел его в свой небольшой рабочий кабинет, где царил невероятный бардак: полки были доверху завалены книгами, штабеля из них громоздились почти на всем пространстве пола, из-под груды бумаг невозможно было разглядеть письменный стол, на котором каким-то образом приткнулась кастрюлька с дымящимся отваром, запах которого не поддавался определению. Понан плюхнулся в обтянутое тканью вольтеровское кресло и усталым жестом указал гостю на хлипкий стул.
— В чем дело? Соблаговолите быть кратким: вы оторвали меня от чрезвычайно увлекательного труда…
— Я очень сожалею об этом, не сомневайтесь, но мне необходимо прояснить один исторический эпизод, по поводу которого только вы один можете дать мне совет, учитывая ваши обширные познания о королеве Марии-Антуанетте… и, в частности, о ее парикмахере…
Понан-Сен-Жермен зафыркал так шумно, что гостю показалось, будто он сейчас начнет плеваться. Что, собственно, и произошло.
— Об этом зловещем глупце Леонаре? И вы потревожили меня ради него?
— О! Стало быть, у вас такое мнение о нем? — сказал Адальбер. — Мне казалось, что вы воздадите ему хвалу за преданность и верность…
— Этому вору — за преданность и верность?
— Даже так: вору?
— Он хуже вора!
— Минутку, минутку! Мы действительно говорим об одном и том же человеке? О славном представителе племени куаферов, которому Мария-Антуанетта так доверяла, что вручила ему свои драгоценности с просьбой отвезти их своей сестре, эрцгерцогине Марии-Кристине, тогдашней правительнице Нидерландов?
Профессор закашлялся, прочистил горло и сунул в рот жевательную резинку, которую стал с остервенением жевать, прежде чем закурить исключительно вонючую сигару. Теперь уже Адальбер стал кашлять, а его собеседник продолжил разговор:
— Он самый, только вы, дражайший, ничего толком не знаете! Это не королева вручила ему драгоценности — к счастью, далеко не все! — а герцог де Шуазель. Рассказываю: 20 июня 1791 года, около часа дня, перед тем как сесть за стол, королева приказала позвать Леонара, который в то время жил в Тюильри. Она вручила ему письмо, чтобы тот передал его в собственные руки герцогу де Шуазелю, обитавшему в доме на улице Артуа. Если герцога не будет дома, то Леонару следовало искать его у мадам де Граммон. Но Шуазель был у себя. Прочитав письмо, он показал Леонару последние строки, в которых говорилось, что парикмахер должен точно исполнить то, что ему прикажут. После чего бумагу сожгли в пламени свечи, а Леонара отвели во двор особняка, где стоял закрытый кабриолет, и приказали садиться. Речь шла о том, чтобы «отправиться за несколько лье от Парижа с особой миссией». И тут наш фигаро начинает бурно протестовать: хотя королева велела ему надеть широкий плащ и круглую шляпу, он-де в таком виде путешествовать не может! Ему нужно переодеться, маркиза де Лааж ожидает, что он придет сделать ей прическу, ключ у него остался во входной двери! Шуазель, засмеявшись, успокоил его, сел с ним в кабриолет, задернул занавески на окнах. Кучер хлестнул лошадей, и они покатили! Одна почтовая станция, вторая, третья… Только подъезжая к Пон-де-Сом-Вель, где стояли на постое сорок гусар, герцог соблаговолил дать объяснения испуганному «физиономисту»[199]: они направляются в замок Тонель рядом с Монмеди, где к ним присоединится королевская семья, покинувшая Париж около полуночи. Сам он везет коронационное облачение монарха, его белье, часть драгоценностей Марии-Антуанетты и мадам Елизаветы[200]. Услышав это, Леонар разрыдался и поклялся сделать все, что от него потребуется, хотя он по-прежнему не понимал, зачем его увезли. А причина была простой: Мария-Антуанетта даже в изгнании желала сохранить при себе чудодейственные руки своего парикмахера…
Закашлявшись вновь, рассказчик залпом выпил свой отвар из кастрюльки и сразу же продолжил:
— Однако в Пон-де-Сом-Вель происходит неприятность: крестьяне, взволнованные появлением гусар, собираются толпами и угрожают провести насильственную реквизицию. Шуазель делает все, чтобы предотвратить такое развитие событий, потому что вскоре должна появиться королевская берлина, которая опаздывает уже на три часа. Итак, нужно сообщить всем отрядам, расставленным по дороге из Парижа в Монмеди, что карета прибудет с опозданием и следует терпеливо ждать. Сам Шуазель, чтобы утихомирить крестьян, отводит гусар в чистое поле. Для того чтобы предупредить посты, у него есть только Леонар, которому он доверяет кабриолет со всем его содержимым и вручает записку следующего содержания: «По-видимому, «Сокровище» сегодня не проедет. Оставайтесь на своих
