class="p1">– А что вы думаете о Неизвестных Отцах?
– Я думаю, что это верхушка военной диктатуры. То, что я о них знаю, – очень противоречиво. Может быть, их цели даже благородны, но средства… – Максим покачал головой.
– Что вы думаете о выродках?
– Думаю, что термин неудачен. Думаю, что вы – заговорщики. Цели ваши представляю довольно смутно. Но мне понравились люди, которых я видел сам. Все они показались мне честными и… как бы это сказать… не оболваненными, действующими сознательно.
– Так, – сказал широкоплечий. – У вас бывают боли?
– В голове? Нет, не бывают.
– Зачем об этом спрашивать? – сказал Лесник. – Если бы были, он бы здесь не сидел.
– Вот я и хочу понять, зачем он здесь сидит, – сказал широкоплечий. – Зачем вы пришли к нам? Вы хотите участвовать в нашей борьбе?
Максим покачал головой.
– Я бы так не сказал. Это была бы неправда. Я хочу разобраться. Сейчас я скорее с вами, чем с ними, но ведь и о вас я знаю слишком мало.
Все переглянулись.
– У нас так не делается, милый, – сказал Лесник. – У нас так: либо ты наш, и тогда на тебе оружие и иди воевать. Либо ты, значит, не наш, и тогда извини, тогда мы тебя… сам понимаешь… куда тебя – в голову надо, да?
Опять наступило молчание. Доктор тяжело вздохнул и выколотил трубку о скамью.
– Редкий и тяжелый случай, – объявил он. – У меня есть предложение. Пусть он нас поспрашивает… У вас же есть вопросы, не так ли, Мак?
– Да, я пришел спрашивать, – отозвался Максим.
– У него много вопросов, – подтвердила Орди, усмехаясь. – Он матери жить не давал вопросами. Да и ко мне приставал.
– Задавайте, – сказал широкоплечий. – А вы, Доктор, будете отвечать. А мы послушаем.
– Кто такие Неизвестные Отцы и чего они хотят? – начал Максим.
Все зашевелились, очевидно, этого вопроса они не ждали.
– Неизвестные Отцы, – сказал Доктор, – это анонимная группа наиболее опытных интриганов, остатки партии путчистов, сохранившиеся после двадцатилетней борьбы за власть между военными, финансистами и политиками. У них две цели, одна – главная, другая – основная. Главная – удержаться у власти. Основная – получить от этой власти максимум удовлетворения. Среди них есть и незлые люди, они получают удовлетворение от сознания того, что они – благодетели народа. Но в большинстве своем это хапуги, сибариты, садисты, и все они властолюбцы… Вы удовлетворены?
– Нет, – сказал Максим. – Вы мне просто сказали, что они – тираны. Это я и так подозревал… Их экономическая программа? Их идеология? Их база, на кого они опираются?..
Все опять переглянулись. Лесник, раскрыв рот, смотрел на Максима.
– Экономическая программа… – сказал Доктор. – Вы слишком много от нас хотите. Мы не теоретики, мы – практики… Вот на кого они опираются, это я могу вам сказать. На штыки. На невежество. На усталость нации. Справедливого общества они не построят, они и думать об этом не желают… Да нет у них никакой экономической программы, ничего у них нет, кроме штыков, и ничего они не хотят, кроме власти… Для нас важнее всего то, что они хотят нас уничтожить. Собственно говоря, мы боремся за свою жизнь… – Он стал раздраженно набивать трубку.
– Я не хотел никого обидеть, – сказал Максим. – Я просто хочу разобраться. Тирания, властолюбие… Само по себе это еще мало что значит. – Он бы с удовольствием изложил Доктору основы теории исторических последовательностей, но у него не хватало слов. И без того ему временами приходилось переходить на русский. – Ладно. Но вот вы сказали – справедливое общество. Это что такое? И чего хотите вы? К чему вы стремитесь, кроме сохранения жизни? И кто вы?
Трубка Доктора шуршала и трещала, тяжелый смрад распространялся от нее по подвалу.
– Дайте мне, – сказал вдруг Лесник. – Дайте я ему скажу… Мне дайте… Ты, мил человек, того… Не знаю, как там у вас в горах, а у нас тут люди любят жить. Как это так – кроме, говорит, сохранения жизни? А мне, может быть, кроме этого, ничего и не надо!.. Ты что полагаешь – этого мало? Ишь ты какой храбрый нашелся! Ты поживи-ка в подвале, когда у тебя дом есть, жена, семья и все от тебя отреклись… Ты это брось!
– Подождите, Лесник, – сказал широкоплечий.
– Нет, это пусть он подождет! Ишь ты какой нашелся! Общество ему подавай, базу всякую…
– Подожди, дядя, – сказал Доктор. – Не сердись. Видишь, человек ничего не понимает… Видите ли, – сказал он Максиму, – наше движение очень разнородно. Какой-то единой политической программы у нас нет, да и быть не может: все мы убиваем, потому что убивают нас. Это надо понять. Вы это поймите. Все мы – смертники, шансов выжить у нас немного. И всю политику у нас заслоняет, по существу, биология. Выжить – вот главное. Тут уж не до базы. Так что если вы явились с какой-нибудь социальной программой, ничего у вас не выйдет.
– В чем же дело? – спросил Максим.
– Нас считают выродками. Откуда это пошло – теперь и не вспомнишь. Но сейчас Неизвестным Отцам выгодно нас травить, это отвлекает народ от внутренних проблем, от коррупции финансистов, загребающих деньги на военных заказах и на строительстве башен. Если бы нас не было, Отцы бы нас изобрели…
– Это уже нечто, – сказал Максим. – Значит, в основе всего опять же деньги. Значит, Отцы служат деньгам. Кого они еще прикрывают?
– Отцы никому не служат. Они сами – деньги. Они – всё. И они, между прочим, ничто, потому что они анонимны и все время жрут друг друга… Ему бы с Вепрем поговорить, – сказал он широкоплечему. – Они бы нашли общий язык.
– Хорошо, об Отцах я поговорю с Вепрем. А сейчас…
– С Вепрем вы уже не поговорите, – сказал Мемо злобно. – Вепря расстреляли.
– Это тот однорукий, помните? – пояснила Орди. – Вы же должны его помнить…
– Я помню, – сказал Максим. – Но его не расстреляли. Его приговорили к каторге.
– Не может быть, – сказал широкоплечий. – Вепря? К каторге?
– Да, – сказал Максим. – Гэла Кетшефа – к смертной казни, Вепря – к каторге, а еще одного, который не назвал своего имени, забрал к себе штатский. По-видимому, в контрразведку.
И снова все замолчали. Доктор хлебнул из кружки. Широкоплечий сидел, опершись головой на руки. Лесник, горестно покряхтывая, жалостно глядел на Орди. Орди, сжав губы, смотрела в стол. Это было горе, и Максим жалел, что заговорил на эту тему. Это было настоящее горе, и только Мемо в углу не столько горевал, сколько боялся… Таким нельзя поручать пулемет, мельком подумал Максим. Он
