поднялся. Включил свет – да так и ахнул: на ногах не было ни следа могильной земли! Ничто не чавкало под ногами, не смердело гнилью и тленом! И не слышно было зловещего женского голоса, обещавшего смерть и муку!
Значит, он спасен? Ведьма больше не подберется к нему?!
«И наконец-то я высплюсь!» – сладко зевнул Тимофеев.
* * *
– Кар-рк я вас! Кар-рк я вас! – восторженно орала ворона, мигом создавшись из клочьев тьмы, и то взмывала в вышину, то снова пикировала на Ваську, навострив клюв, и это было так страшно, что он подумал: «А вдруг ведьма Ульяна просто наврала, что не может меня убить? Просто так, чтобы я расслабился, а она сейчас меня просто заклюет, и останется от меня один скелет, как от Кузьмича?!»
При мысли о Кузьмиче он едва не расплакался и не лишился остатков сил, однако вороньи крылья просвистели совсем близко и клюв щелкнул над самой головой – Васька бросился наутек, сам не зная куда, только бы от вороны убежать, а она то и дело била клювом в землю, то справа, то слева, взрыкивая от ярости, что не попала.
Очень возможно, что в конце концов ей бы это удалось, потому что эта погоня длилась очень долго, Васька задыхался и все чаще спотыкался, как вдруг совсем рядом раздался громкий сердитый женский голос:
– Пошла вон, черная! А ну пошла!
Ворона взвизгнула яростным человеческим провизгом, а потом Ваську кто-то подхватил, и ему сразу стало необыкновенно тепло и уютно, и он осмелился открыть глаза.
Заложив неуклюжий вираж, ворона подалась прочь, но двигалась как-то косовато-кривовато, явно «хромая» на одно крыло, словно оно было подбито. В следующую минуту Васька осознал, что его одной рукой прижимает к себе какая-то девушка, а в другой руке она держит увесистый сук, и, похоже, именно им была отогнана Ульяна.
Ворона исчезла вдали, и там, где она скрылась, небо потемнело как-то особенно быстро.
Проводив ее взглядом и переведя дух, Васька наконец поглядел на свою спасительницу.
У спасительницы были серо-зеленые глаза с длинными ресницами и чуть курносый нос, усыпанный веснушками, которые переходили и на румяные щеки. Русые волосы были заплетены в длинную косу, только на висках завивались кудряшки.
– Ах ты бедненький, – сказала спасительница ласково. – Отдышался? Ну надо же, эта пакость тебя чуть не заклевала! Ты откуда взялся? Вроде бы в Змеюкине не было в последнее время котят. Прибежал издалека, да? Устал, проголодался? Хочешь, пойдем ко мне? Как тебя зовут?
– Васька, – ответил наш герой.
Однако девушка, видимо, услышала только жалкое мяуканье, потому что покачала головой и сказала:
– У тебя такие умные глаза, что я тебя как человека про имя спрашиваю!
Ну, товарищи… Никто и никогда не говорил Ваське, что у него умные глаза! Особенно такая красивая девушка. Крылова, к примеру, считала его лаптем… Хотя, с другой стороны, может быть, для человека эти глаза были так себе, ничего особенного, ну а для кота – наверное, да, умные!
– А хочешь, я буду звать тебя Васькой? – спросила девушка, и он радостно закричал:
– Конечно, ведь меня именно так и зовут!
Само собой, ничего путевого в его мяуканье нельзя было разобрать, однако спасительница каким-то образом все же уловила общий смысл и сказала:
– Ну, кажется, тебе это имя нравится. Значит, ты – Васька. А меня Любашей зовут. Будем знакомы!
«Любаша… Потрясающее имя, – подумал Васька. – Это вам не какая-то там Катька! Но я его где-то слышал, это имя… Где?»
Он попытался вспомнить, но не смог, а тем временем Любаша куда-то шла, при этом почесывая его за ушами, и хотя Васька Тимофеев был бы в ярости от таких почесываний, котенку Ваське это нравилось до такой степени, что он начал издавать какие-то странные звуки, довольно громкие…
«Это я мурлычу!» – вдруг понял Васька и ужаснулся: до чего же сильно, оказывается, уже развились в нем кошачьи инстинкты! Если начал мурлыкать, то, может быть, и вылизывать себя скоро начнет? Умываться лапкой?! Нет, надо как можно скорей превращаться обратно в человека!
Но как же это сделать – теперь, без Кузьмича?!
И снова горе навалилось на него, словно тяжеленный камень. Васька перестал мурлыкать и с трудом удерживал слезы, которые вот-вот готовы были хлынуть из глаз.
Любаша что-то говорила ему, но Васька не слушал: думал свои тяжкие думы.
Он сам виноват в том, что случилось. Он сам погубил Кузьмича! Как можно было не догадаться, что произойдет, если тот превратится в человека?! Ведь бывший знахарь Кузьмич прожил так долго лишь потому, что стал банником! Нечистая сила бессмертна. А остался бы человеком, его давно бы на свете не было.
Ох, как же, наверное, потешалась в душе – если у нее вообще есть душа! – Ульяна! И Васька сам – сам! – попросил ее превратить Кузьмича в человека – то есть практически убить его!
Да, правильно говорят умные люди: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»… Но Васька все же надеялся, что Кузьмич, такой добрый, так много помогавший людям при своей человеческой жизни, попадет не в ад, а в рай!
«Если вернусь домой, обязательно схожу в церковь и поставлю свечку, – пообещал он себе. – Я, правда, не знаю, как это делается, но, говорят, душа покойника радуется, когда ему свечку ставят. Может, Кузьмич порадуется и поймет, как сильно я по нему горюю! Если бы он только знал, до чего же мне его не хватает!»
– Голубчик, Васенька, попей, попей молочка! – отвлек его ласковый голос.
И Васька вдруг обнаружил, что сидит на полу, а перед ним стоит большое блюдце, до краев полное молока.
Ох, как же он проголодался! Так и припал к этому блюдцу – и лакал, лакал, захлебываясь… как самый настоящий кот.
Ну а что было делать?! Не попросишь ведь у Любаши кружку! Надо уметь применяться к обстоятельствам.
Когда блюдце опустело, Любаша сказала:
– Молодец. А теперь пора спать. Ты сам себе выбери местечко. Погуляй по дому, осмотрись. И ложись, где понравится.
Васька пошел осматриваться. Он ни на минуту не сомневался, что смоется отсюда при первом же удобном случае, потому что вести жизнь домашнего животного – даже у такой милой, доброй и красивой девушки, как Любаша, – он совершенно не собирался.
Дом оказался невелик; Васька его в два счета обежал и оказался в комнате, где стояли кровать и двустворчатый шкаф с зеркалом. Наверное, это была Любашина спальня. Больше никакой обстановки здесь не было – видимо, чтобы ничто не заслоняло фотографий, которыми
