драться – не очень. Нужно сказать – он пытался держаться на ногах, не пользовался правилом “лежачих не бьют”, видимо, резонно не верил, что его соперник сейчас проявит к нему милосердие такого рода. И да, по отрешенно свирепому лицу Макса – Аленка бы тоже на жалость не поставила бы. Да что там, она бы сама от души пнула бы Кислицыну по ребрам, но оставила это для Макса.
Аленка оглянулась. Улица была перекрыта. Причем, кажется, и полицию к этому привлекли, и не только её. По крайней мере часть черных машин категорически не походила на государственные тачки. Зажимали Кислицына очень качественно. Вряд ли он ожидал такого размаха.
– Макс. – Нет, Аленке было не то чтобы жаль Вадима, но… Но как бы Ольховскому через пару минут от убийства отмазываться не пришлось. И пару тех миллионов, что Макс заплатил бы за ту отмазку, Аленке было жалко, хоть это были и не её деньги. Все равно, за такое дерьмо как Вадик и сто рублей-то отдавать не стоило.
Ольховский дернулся, оборачиваясь. Замер, глядя на Аленку и Лизу на её руках.
А потом… Потом Макс просто оставил Вадика кашляющим на четвереньках на асфальте, а сам шагнул к Аленке с Лизой и сгреб их обеих в охапку. Безмолвно, хрипло дыша, будто успокаиваясь, будто выстраивая свой мир вокруг них.
И все-таки супермен. Все-таки спас. Интересно, Лизка верит в Деда Мороза? А то, может, и он внезапно станет реальностью?
44. Чистосердечное признание
Даже если бы Аленка и хотела куда-то сбежать, чтобы проучить Ольховского – он не дал ей на то ни единого шанса. Просто без лишних слов запихнул девушку в машину и всю дорогу сидел с Лизкой на коленях, Аленку обнимая левой рукой и зарываясь лицом в волосы.
И молчал.
Молчал, собачий сын.
На ту квартиру, к которой Аленка была привыкшей – они уже не поехали. Приехали в какую-то монструозно огромную, просторную, с голубым потолком и тщательно выверенным интерьером. Настолько выверенным, что небрежно лежащая цветная подушка на сером диване смотрелась максимально правильно, идеальней лежать было просто невосможно, и вообще её хотелось тут же снять для инстаграма. Тут вообще все было достойно отправки в ту инсту, осталось только её завести.
Лизка-то тут явно себя чувствовала как дома, усвистала куда-то в глубину этого музея. Ну, она-то знала, где тут ей можно и зубы почистить, и спать лечь. И Аленка на самом деле понимала желание поскорей свалиться спать, в конце концов – было уже поздновато, а впечатлений за день было… дохрена. Сказочный папа превратил все это в приключение – для Лизки, а Аленку до сих пор потряхивало.
Сама Аленка так и замерла в холле – а это был именно холл, а не прихожая – не зная, что ей тут вообще делать. Руки помыть? Так краны тут наверняка какие-нибудь винтажные, которые жалко заляпывать своими мещанскими потными ладошками.
Макс стоял за плечом. Этакое мрачное изваяние. Ни влево, ни вправо, ни слова сказать, ни мышцой поиграть.
– Вписываешься в интерьерчик, – отрешенно заметила Аленка, оборачиваясь.
И в самом деле, вписывался. А если бы разделся и принял хоть какую-нибудь позу – его вообще можно было бы выдать за современного Апполона, или Гермеса – на худой конец.
– Я хотел сказать. Сегодня, – негромко произнес Макс, глядя куда-то в сторону. Аленка глянула в ту же сторону. Зацепилась взглядом за фотографию на стене. Парень, девушка в развевающемся голубом платье, обнимаются так, будто тысячу лет друг друга не видели. И все это посреди какой-то пустоши, на фоне холмов. Красиво. Но не очень в тему. Любовь – она, конечно, все побеждает, но любовь не строится на таком количестве недоговорок.
Аленка уселась на банкетку у двери. Серую, замшевую… Было страшно подумать, что это натуральная замша. Блин, и все-таки у Аленки мещанство головного мозга. И… Нет, вряд ли это излечимо.
– Дальше не пойдешь? – Тихо спросил Макс.
– Я пока все больше склоняюсь к версии побега. – Аленка пробежалась взглядом по потолку, по люстрам, похожим на какие-то космические цветы. – Отсюда до двери ближе.
– Ну, ты и размечталась. Кто ж тебе даст сбежать? – Макс уселся рядом, и Аленка от него демонстративно отодвинулась. Макс на это так тяжело вздохнул, что она его на секундочку даже пожалела.
– Если я с тобой останусь – ты решишь, что это из-за денег. – Аленка еще раз оглянулась, и качнула головой. Нет. Перебор. Реально перебор. Для неё и прошлая-то версия Макса была уже по самому краешку, он и в той раскладке был для неё принцем. Программистка и писательница на полставки – в принципе неплохая партия для какого-нибудь приличного менеджера. Могла бы и покруче конечно быть, поамбициознее, стоящая повыше на карьерной лестничке, но сойдет.
А для моднявого фотографа и бизнесмена? Сойдет ли? Ой ли?
– Я всю эту херню и затевал, чтобы понять – заинтересую ли я тебя без денег. Так что нет, милая, я-то точно не решу.
– Знаешь, если ты затевал это все для этого – нужно было снимать хрущовку в Мытищах, никакой няни и водить меня в столовую, блин.
– Ага, и катать на каком-нибудь ведре типа Приоры? – Макс усмехнулся. – Нет, Солнечная, я долго думал – но решил обойтись без переборов. Не так чтобы “с милым рай и в шалаше”, хотя с тобой наверняка и это бы проканало, чудо ты мое, немеркантильное. Так, делал общую картину, что деньги вроде есть, но из трусов не вываливаются. Ну, серьезно. Скажи я тебе, что могу без проблем раскрутить тебя как писателя, скажи же – это бы придало нашим отношениям совсем другой вкус.
– Себя раскручивай, – недовольно буркнула Аленка. А сейчас этого вкуса типа не будет? Как будто сейчас у неё не будет повода чувствовать себя содержанкой. Нет. Все-таки надо бежать. Руки в ноги и… Да ладно. А как бежать-то? И сердце из груди выдрать, вместе с ребрами? И… Как же Лизкино “можно я буду называть тебя мамой”? Ну, блин, же! Совести не хватит. Если Ольховского помучить еще можно, то Лизку…
– Сан, ну у меня и с Соней так было, – тихо произнес Макс. – Я её продвигал как модель. Два года – моя муза. Два года – её рвали на части европейские модные дома, для которых я снимал. А потом девочка решила, что она потянет без меня, и плюнула на Лизку. Честно – желание после этого на заре отношений всем этим слепить глаза…
– Ольховский, а какая
