— Поезд? — изумился Димка.
Я живо вскочил на ноги, посмотрел туда, куда проследовал состав. Красный огонек виднелся совсем недалеко.
— Что, если…
— На поезде? — спросил Димка.
— Конечно, на поезде! — обрадовалась Белка. — Пешком мы будем, тащиться два года.
— Уже скисла! Эх, ты!
Но в глубине души я и сам сознавал всю нелепость бегства пешком. Уж если бежать, так бежать!
— Идемте!
Мы направились в ту сторону, где призывно горел огонек.
То, что издали нам казалось пашней, было железнодорожными путями. Их было очень много, они терялись где-то вдали. Мы услышали тяжелое пыхтение паровозов, свистки стрелочников, лязг буферов сталкивающихся вагонов, хотя ничего не было видно. Мимо, обдавая нас теплом, пропахшим маслом воздухом, проползло что-то, и вдруг прерывисто загудел один паровоз, другой, третий, и вот уже вся станция заливалась на разные голоса.
— Воздушная тревога! — вскричал я, обрадовавшись.
Паровозы спешно тащили составы. А в небе слышался гул, там зажигались яркие, яркие фонарики: летчики сбрасывали на парашютах ракеты. Сразу осветились и станция, и депо, и составы, и город под горой. И вот свистели уже и ухали бомбы, яркие в темноте взрывы потрясали землю.
Несколько минут мы лежали, плотно прижавшись к земле.
— Бей их, бей! — приговаривал я. — Дайте им за Левку, за Лизу и поляков!
Но все стихло. Трещали только горевшие составы.
Скорее на станцию! Может, в суматохе нам удастся вскочить в вагон, уехать…
Но станции по сути уже не было. Вместо нее лежали кучи жарко пылавших развалин, вокруг которых суетились пожарники. На путях работали мастеровые, сбрасывая разбитые вагоны. Нигде никакого намека на скорое отправление поездов.
Недалеко от развалин сохранился деревянный домик. Какой-то человек, взобравшись на лесенку, уже прибивал над входом вывеску: «Станция Клодава». Мы подошли к нему:
— Скажите, а на восток пойдет поезд?
Человек прибил вывеску, спустился и, положив лестницу, проворчал:
— Какой тут к черту поезд! Если и пойдет, то не раньше вечера.
Разочарованные, мы отошли, не зная что делать. В это время у домика остановились три легковые машины. Из одной выскочил военный, строго спросил:
— Где начальник станции?
Человек с лесенкой молча кивнул на дверь.
Сначала из-за двери слышался мирный разговор, но потом один голос начал кричать:
— Распоряжение самого фюрера! Расстреляю! Чтобы к составу генерала через двадцать минут прицепить паровоз!
— Сейчас, господин штурмбанфюрер,[128] сию минуту. Все будет готово.
Начальник пулей выскочил из дверей.
Я кивнул ребятам, и мы двинулись за начальником, желтая фуражка которого моталась уже где-то вдали.
Скоро к перрону подошел состав из шести вагонов. Откуда-то немедленно взялись два полицейских.
Подтолкнув ребят, я, чтобы уйти от полицейских, двинулся вдоль перрона. Димка и Белка шли за мной. Больно ударившись обо что-то затылком, я пролез под вагон, поманил товарищей.
— Знаете, где ездили когда-то беспризорники? Вот в такие ящики и залезайте!
Белка ничего не знала про ящики, но я обещал ей помочь. Мы подождали, пока часовой, ходивший вдоль состава, не перейдет на другой конец, и юркнули под вагон. Я живо усадил Белку, пристроился сам и стал ждать отправления. Где-то вдалеке стучал по колесам молоточек осмотрщика вагонов. Все ближе, ближе… И вдруг совсем рядом сказали:
— Далеко ли собрался ехать, земляк?
— Дяденька, молчите! — услышал я Димкин голос. — Я только до следующей станции.
— Нашел где ехать! А ну — вылезай!
Через несколько минут мы стояли на перроне и шумно доказывали полицаям, что нам надо обязательно ехать до следующей станции. На шум вышел немецкий генерал.
— Кого поймали? — спросил он у полицаев.
Я бросился к нему. Не знаю, откуда взялась у меня смелость, но только я говорил так, будто очень возмущен:
— Господин генерал! Это безобразие! Нас не пускают! Мы же не бандиты, не хулиганы, мы только хотим на фронт. Возьмите нас, и вы увидите, что мы будем честно стоять за наш народ!
Генерал заинтересовался и ступил на землю. Он слушал мою болтовню о том, что мы, три юных немецких патриота, бежали из дому, чтобы ехать на восточный фронт… Улыбнувшись величественно, генерал четко проговорил:
— О, это хорошо! Три юных немецких патриота — замечательно! Надо, чтобы об этом говорили газеты. Господа, отпустите их! Они поедут со мной.
Я замер. И — что говорить — растерялся. Правда, немецкий я к этому времени уже знал здорово, но диалекты всякие могли подвести, и генерал мог разоблачить нас.
И все-таки — игра стоила свеч! Или мы вернемся домой, в Россию, или нам долго еще придется влачить здесь, в Германии, жалкое существование. А! Была не была…
Я решил махнуть на все рукой. Дал знак ребятам, что надо рискнуть.
Полицейские расступились, и мы поднялись за генералом в вагон.
— Ну рассказывайте, откуда вы и кто? — спросил генерал, усаживаясь в свое кресло в роскошном купе.
Я повторил примерно то, что говорил Мальчевскому: мы родом из Грюнберга, родители наши недавно погибли во время налета советских самолетов, а мы, два брата и сестра, должны отомстить за родных… И так далее и тому подобное…
— Как вас зовут? — снисходительно улыбаясь, спросил генерал.
— Меня — Отто, его, — кивнул я на Димку, — Руди, а ее — Грета.
— Настоящие германские имена! — громко воскликнул генерал. — Так вот, Грета, что ты будешь делать на фронте?
Я сразу вспомнил, что Белка до сих пор говорит по-немецки с большим акцентом и потому бухнул:
— Господин генерал, извините, но она с тех пор, как мы подверглись налету, стала немой и плохо слышит.
— Да? Жаль, жаль… Такая хорошая немецкая девочка и — контузия! К врачу обращались?
— Доктор сказал, что со временем может пройти…
— Как жалко! — произнес генерал и, пересев к Белке, погладил ее по волосам. — Ну что ж, я прикажу отвести вам купе. Располагайтесь… Вы, наверно, основательно измучились?
— Ох, господин генерал, до того измучились, что едва стоим на ногах.
— Ложитесь и отдыхайте… Завтра поговорим… — Генерал вызвал одного из подчиненных и приказал: — Дайте им умыться. Есть хотите? Нет? Тогда пусть ложатся.
Поезд тронулся. Мы отправились с нашим провожатым в туалет, где он дал нам мыло и каждому — по полотенцу.
— Умывайтесь! А потом, — солдат приложил руку к щеке, — бай-бай.
Когда я возвращался, то невольно задержался против купе генерала. Дверь была прикрыта неплотно, и я услышал, как кто-то говорил:
— …большая ответственность. И я должен предупредить вас, господин генерал, что нельзя столь безрассудно доверяться первым встречным.
— Что же, Фольмер, по-вашему, дети — шпионы? — ехидно спрашивал генерал.
— Не знаю, кто они…
— Тогда молчите, Фольмер! — гремел из купе начальственный голос. — Вы готовы тащить в гестапо каждого невинного младенца.
— Господин Гиммлер приказывает нам подозревать каждого. Поэтому разрешите мне, господин генерал, принять необходимые меры предосторожности.
— А это уж ваше дело. Для того вы и существуете. Только предупреждаю, Фольмер, чтобы все было сделано изящно…
Я понял, что разговор идет о нас, и на цыпочках вернулся в свое купе. Ребята устраивались спать. Димка лежал на второй полке, а Белка старательно заправляла постель внизу.
— Вот хорошо получилось! — радостно приговаривала Нюра. — Так мы, пожалуй, доедем до самого Острогорска.
— Еще чего захотела!
— Приедем в Острогорск, — тихо произнес я, — а там уж стоит у вокзала машина. А шофер бегает по всему вокзалу и спрашивает: «Скажите, вы не знаете, приехала Анна Соколова?»
Мы рассмеялись.
— Знаете что? — помолчав, вдруг сказала Белка. — Мне так и кажется, что над моей полкой появится сейчас голова Левки. Встанет Левка, приподнимется и скажет: «А что, Молокоед, здорово получилось, правда?»
— Да, — ответил Димка. — Эх, Левка, Левка! Когда мы поймали в лесу Соколова, — помнишь, Вася? — так Большое Ухо стоял с топором в руках… Ты, говорит, ногами-то не особенно взбрыкивай, а то вот хвачу топором по башке, враз успокоишься! Это он твоею отца так, — добавил Димка, обращаясь к Белке.
Но Белка уже спала. И Димка отвернулся к стенке. А я лежал на спине и думал: «Кто такой этот Фольмер? Как мы должны перед ним изворачиваться?»
Когда я уже начал засыпать, послышались чьи-то шаги в коридоре. Шаги смолкли против нашего купе. Потом мне показалось, что кто-то с другой, внешней, стороны щелкнул ключом.
Я встал и подошел к двери. Она была закрыта.
КАРТА НЕМЕЦКОГО НАСТУПЛЕНИЯ
Самообладание никогда не покидало Аммона, даже в самых опасных случаях.
