— Да я с превеликой радостью, атаман! Скажи слово, я сей миг начну расхваливать своего купца так, что у Наума от желания продать товар под мышками вспотеет!
Наум Коваль, не принимая участия в шутливом разговоре, ел лапшу молча, но внимательно посматривал то на атамана, то на дочь, отцовским сердцем понимая, что между ними зреет.
— Хватит вам шутить над девицами! — Марфа гордо тряхнула головой, подхватила толстую русую косу и закинула ее за спину. — Ишь, зубоскалы! Вот учну вас этим ополовником по головам охаживать, не погляжу, что один в преклонных годах и белоголовый, а другой в атаманах ходит!
— Марфуша, пощади людишек грешных… да и ополовник у нас всего-то один на артель! — Матвей засмеялся, шутливо замахал руками, а глаза не скрывали радости, что девица не ответила отказом на его предложение заслать к ней сватов. — Только бы дойти нам счастливо до Иргиза, а там… — Но что собирался делать атаман на вольных волжских притоках, не успел договорить. Его радужные мысли прервал тревожный голос караульного казака с высокой березы на склоне холма:
— Атаман! На том берегу в зарослях тальника вижу ватагу каких-то людишек с оружием!
Матвей Мещеряк вмиг был на ногах, рядом, кряхтя, поднялся старец Еремей и молчаливый Наум Коваль. Все смотрели за реку, где из густого мелколесья у берега показались невесть какие люди, в длиннополых серых домотканых рубахах с веревочными опоясками, почти у каждого за спиной холщевые полупустые котомки, на ногах лапти и онучи, на головах серые измятые мурмолки. Были среди них уже довольно пожилые, бородатые, были и молодые, в руках у каждого или деревянные трехрожные вилы, или к древку прилажена коса на образец стрелецкого бердыша, а у кого и просто широкий нож, привязанный к вырезанному в лесу древку. Казаки, которые ловили бреднем рыбу, успели вылезти на берег, выбирали улов и кидали рыбу в плетеные корзины. Приметив незнакомых людей со столь странным оружием, не упятились к стану, а стали с ними перекликаться. Вскоре один из казаков, в котором Матвей еще издали признал казака Федотку Цыбулю, громко и чему-то радуясь, закричал:
— Атаман! Ватага беглых обитает в здешних местах! — Федотка, горластый, с лукавыми черными глазами, оставляя на сухом песке темные следы, шел босиком, а вода стекала с мокрых штанов, закатанных до колен. И улыбался, словно среди ватажников приметил родного отца или брата.
— Так что? — с удивлением переспросил Матвей. — Неужто они спали все после обеда, а мы их разбудили? Альбо их рыбицу в речушке всю изловили? Чего хотят, узнали?
— Узнали, атаман Матвей! Их вожак просит дозволения говорить с тобой! — ответил Федотка. Он подошел, встал рядом, продолжая отжимать на себе тут и там штаны, проводя по ногам то правой, то левой рукой.
— Ну коль хочет говорить, пущай перебирается!.. Не станем же мы горло драть, перекрикиваясь через реку! На чем он собирается переплывать? Может, наш челн за ним направить?
— Сказывает, у них есть два самодельных челна, вырубленных из старой липы, как и наши казаки делают. На них они ловили рыбу в Волге да в этой речушке, надо думать.
— Ну так покричи вожаку, пущай перебирается на нашу сторону. Тут и говорить станем.
Федотка быстро длинными шагами побежал к реке, подбрасывая песок, словно конь копытами, на противоположном берегу тем временем собралась довольно большая толпа вооруженных мужиков, молча поглядывающих на казацкий стан.
— Это что за рать такая, с рогатинами на тараканов? — пошутил Ортюха, подойдя к Матвею. — Сто чертей тому боярину в печенку, от которого эти мужики принуждены были бежать таким скопом! Даже отсель видно, как у них ребра гнуты от непосильной барщины! Не про них ли сказано: играл Мартын в последний отцов алтын, да закатил за тын! Пятый год ищут, по сторонам свищут, да никак не сыщут, от того и нищуют! Что делать с ними будем, Матвей?
— Поговорим, узнаем, что им надобно, опосля и решать будем, — уклончиво ответил Матвей, а про себя подумал: «Нехудо было бы их с собой на Иргиз забрать! Атаман Ермак увел с собой в Сибирь более пятисот казаков. Со мной всего сто двадцать осталось с теми, кто у Игнатия поправился. Думаю, что у атамана Богдана Барбоши, ежели все еще жив лихой казак, воинство не столь велико, от ногайцев терпит сильное притеснение».
На противоположном берегу раздвинулись нависшие над водой ветви густого тальника, объявился хорошо укрытый от чужого глаза большой челн, в него на весла сели шесть гребцов. Челн подогнали к отлогому месту, из толпы беглых вышел огромного — даже отсюда, из-под холма видно было! — роста мужик с длинной дубиной в руках, шагнул в челн и повелел гребцам править на левый берег. Матвей вместе с есаулами пошел к берегу, чтобы встретить странного гостя, который пристал к их стану, довольно ловко спрыгнул с борта челна на песок, успев опереться на длинный посох-дубину.
— Надо же! Ухнул на землю, аж деревья всколыхнулись! — весело проговорил Ортюха. — Экий детина! Ежели не сам Илейка Муромец, то не менее силен, чем Соловей-Разбойник! А ну как учнет свистеть — всех казаков через холм в Волгу сдует!
Казаки, бывшие поблизости, с неменьшим удивлением смотрели на высокого, без малого в сажень ростом человека, одетого в грубую домотканого холста рубаху, опоясанную ярко-голубым шелковым поясом, за который была засунута длинная кривая сабля с костяной рукоятью в черных деревянных ножнах. Обут в большие лапти с онучами, в правой руке длинная из крепкого вяза дубина с узловатым обрубленным корневищем, но головной корень, словно копье, продолжал торчать из этого корневища на две пяди вперед, был заострен и обожжен в огне. На белокурой кудрявой голове мятая суконная шапка, которую вожак снял в десяти шагах от атамана и слегка поклонился, как бы раздумывая, правильно ли он делает. Из-под светлых бровей на казаков внимательно, с прищуром, смотрели ярко-синие большие глаза. В них угадывалась некоторая нерешительность, но не страх Атаман ответил вожаку тем же поклоном, обнажив свою голову с длинными темно-русыми волосами, показывая тем, что он не чванится перед гостем и принимает его у себя как равного. Вожак на ответный поклон улыбнулся, огладил светлые усы и короткую бородку, представился спокойным грудным голосом:
— Зовут меня Емельян Перв» ой, а там мои односельцы и беглые мужики из-под Коломны, Калуги да Рязани, с мест, куда чаще всего набеглые татары приходят, житья не дают. А чуть от татарина оклемаются мужики, так боярин наш князь Иван Туренин присылает сборщиков: то ему дай да это ему отдай! А у кого и дать-то нечего, на правеж ставить велел, кнутами бить да последнюю худобу со двора угнать! Вот и поднялись мужики, кто сам, кто всем двором, кто с полдеревней ушел. По тесным тропкам брели, да друг друга не минули, к этим местам скопом сошлись.
