— Нектар…
— Повторяешься. И вообще не очень-то рассиживайся. Пора снимать показания приборов. Через сорок минут надо выходить на связь.
— Успею… — беспечно заверил Борька, уписывая бутерброд с сыром. — Скажи лучше, отчего у тебя глаза красные, как у кролика? Не знаешь? А я знаю. На боковую пора, батенька.
— Так я и сделаю. Вот только черкну пару строк Сандро Зурабовичу. Вернулся уже, поди, из своих заморских одиссей.
— Угу. — Борька сгорбился и посмотрел на друга виноватоумоляющими глазами. — А может, не стоит?
— То есть, как это «не стоит»?
— Понимаешь… — Борька помолчал. — Я не хотел тебе этого говорить. Но ведь ты все равно узнаешь. Так уж лучше от меня…
— Ты о чем? — насторожился Рудаков. — А ну, выкладывай!
— Понимаешь, — Хаитов отвернулся к окну, провел ладонью по глазам, тяжко вздохнул. — Нет его в живых, понимаешь?
— Да ты что, спятил? Как это «нет в живых»? Умер, ты хочешь сказать?
— Да… Тогда еще… Во время последнего эксперимента… Мы решили, что тебе лучше не знать…
— Та-ак…
Борька поднялся с табуретки, открыл шкаф, достал из пиджака бумажник, порылся в нем и протянул Андрею сложенный вчетверо листок бумаги.
Это была всего одна фраза, нацарапанная неразборчивым «докторским» почерком:
«Андрей! Когда у тебя родится сын, назови его Сандро в мою память. Твой С. М.».
Андрей медленно отодвинул в сторону чашку с недопитым кофе. Опустил на стол кулаки, уткнулся в них лбом. Спросил глухо, не поднимая головы:
— Сердце?
Борис смотрел на него, болезненно кривя губы.
— Не знаю. Говорят, внезапно открылись старые раны. На груди.
Догадка молнией прочертила мозг — невероятная, страшная. Если это действительно так, то все становится на свои места. И услышанный краем уха разговор об экспериментах, которые проводит в институте племянник Сандро Зурабовича с помощью прибора, позволяющего проникать в подсознание. И дикая сцена расправы с красноармейцами в песках возле Бадыркента. И предложение английского офицера, обращенное к Андрею, а на самом деле вовсе не к нему, а…
Андрей зябко передернул плечами, набрал полную грудь воздуха, медленно выдохнул. Спокойно. Главное рассуждать спокойно. «Вы интеллигентный человек», — сказал офицер. Допустим. «Не русский, наконец». Ну, а это как понимать? Не русских в отряде могло быть сколько угодно. Но отряд басмачи уничтожили полностью. В живых, надо полагать, оставался один человек. И этим человеком почти наверняка был военфельдшер Сандро Зурабович Метревели. «К нему-то и обращался, его-то и хотел склонить к измене английский офицер. И когда Метревели отказался наотрез, его расстреляли…
Рудаков вдруг почувствовал, как гулко, подкатывая к самой глотке, упругими толчками пульсирует сердце. Сандро Зурабович за все время их знакомства ни единым словом не обмолвился об этом эпизоде из своей биографии. Оно и понятно: вспоминать, значит переживать вновь. А кому охота еще раз пережить такое? И уж если Сандро Зурабович решился пережить это снова, значит; у него были на то более чем веские основания. Уж он-то знал, на что идет. Знал, что второй раз этого не выдержит. Знал и все-таки решился…
Андрей понял, что вот-вот разрыдается, глотнул и медленно поднял голову.
— Семь? — хрипло спросил он.
— Что семь? — вытаращил глаза Борька.
— Семь ран, я спрашиваю?
— Откуда я знаю? Постой… Гоги, кажется, говорил — шесть. Да, шесть. А почему ты спрашиваешь?
— Значит, один из них промахнулся… — Андрей закрыл глаза и медленно покачал головой.
— Да ты о чем? Кто промахнулся?
— Подожди! — не открывая глаз, остановил его Андрей, опустил локти на стол и уткнулся лицом в ладони, тщетно стараясь разобраться в захлестнувшем его вихре эмоций, ощущений, чувств. Черепная коробка раскалывалась от нестерпимой боли. Сознание на секунду выхватывало из мечущегося хаоса фрагменты разрозненных видений и тотчас теряло снова: алые призраки загорались и гасли над бескрайней серой равниной, чайка застыла в стремительном вираже над зелено-желтыми купами парка, семь пар немигающих холодных глаз смотрели в упор из-под мохнатых шапок, ярко освещенный пароход плыл по ночному морю… И вдруг над дикой свистопляской видений и образов зазвучал негромкий медленный голос:
— Ты меня звал… — Галина не спрашивала и не утверждала, констатировала с горестной обреченностью. — Звал… звал… звал…
Голос траурной птицей парил над сумрачными ущельями мозговых извилин — тоскливый предвестник стремительно надвигающейся катастрофы.
— Базу, — хрипло проговорил Андрей, не отнимая от лица ладоней.
— Что? — встрепенулся Борька.
— Вызывай базу… Срочно… Огонь по лавинам… Координаты прежние… Будет землетрясение.
Казалось, он бредит. Борька с жалостью посмотрел на сгорбившегося друга, поднялся и опустил ладонь ему на плечо.
— Опять?
Андрей кивнул, не поднимая головы.
— Скорее. Скорее, Боря.
Ему стало немного легче. Он кое-как дотащился до койки и, уже лежа, слышал, как Борька передал сообщение на базу, как далеко внизу захлопали минометные выстрелы, как задребезжали оконные стекла от близких и дальних разрывов, как прошумели разрозненные и поэтому не опасные лавины. А еще несколько минут спустя грозно качнулась земля, домик станции заплясал, как на волнах, и горное эхо подхватило грохот новых лавин…
…Веселый солнечный зайчик почти незаметно для глаз перемещался по фанерному потолку. Борька, мурлыча что-то себе под нос, чистил картошку на кухне. «Обошлось», — облегченно подумал Андрей, откинулся на подушку и снова закрыл глаза. Кружилась голова, и все тело ныло, как после долгой изнурительно тяжелой работы. Хотелось забыться и ни о чем не думать, но что-то назойливо и мягко вторгалось в сознание, не давая уснуть. Андрей несколько секунд тщетно пытался понять, что это, и вдруг его осенило: музыка! Ну, конечно же, музыка. По «Маяку» передавали концерт для фортепьяно с оркестром.
ПОД ПАРУСАМИ ВЫМЫСЛА
Николай Гацунаев — писатель четко определившегося облика. Разнообразны его человеческие пристрастия и художнические симпатии, многоцветна палитра его изобразительных и повествовательных приемов, изобретательна и чревата неожиданностями жанровая стратегия. Вместе с тем он производит на читателя — чем дальше, тем больше, — устойчивое впечатление: что мол это человек одной раз и навсегда любви, одного принятого курса, одной манящей звезды, одной веры. Человек, на которого можно положиться и который оправдает ваши надежды.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
