— А если я скажу, что ты мужчина моей жизни?
Лицо его передернулось, как он резкой боли.
— Только не говори мне, что тебе не с кем спать.
— Спать? Да, найти с кем спать не проблема, — горько засмеялась она. — Тут ты прав. Еще бы справиться с тем, как они мне все противны. А ты мне нужен.
Альбина отвернулась и отошла к окну.
— Зачем? Пополнить ту же коллекцию?
Альбина непонимающе посмотрела на него. Потом вспомнила ту ночь у подъезда, когда она отпрянула от него. Он решил, что она отшатнулась от него? Как объяснить, что это не он ей противен, а она? Этого он не поймет никогда.
— У тебя свой мир, у меня свой. Ты никогда раньше их не смешивала, не пытайся их смешивать и теперь. Если ты на один день сыграла роль другого человека, это не значит, что ты стала другим человеком. Пойми это.
Ты не прав!!! — хотелось закричать ей ему в лицо. Как же ты не прав!!! Я стала другим человеком, но мне трудно, я разрываюсь на мелкие кусочки от сознания своей раздвоенности, от того, что перестаю понимать себя, помоги мне!!! Но она ничего не могла произнести. Если она сама себе не может объяснить до конца, что с ней происходит, как она объяснит это ему? Он играет в непонятную игру. Вроде бы он знает о ней все, но при этом не хочет сказать об этом прямо, не хочет признаться. Ведь тогда ему придется признаться и в своей прошлой трусости. Он закрылся ширмой непонимания. Он привязался к её маске так же прочно, как и она сама. Им обоим удобнее общаться через призму чужого лица, нежели напрямую. Меньше ответственности. Меньше признаний. Меньше боли.
— Знаешь, что тебе действительно необходимо? — сказал Симонов, уже у двери, взявшись за ручку. — Тебе надо перестать видеть в мужчинах самцов и думать, что ты сможешь построить отношения с ними только на сексе. У нас, знаешь ли, в голове больше одной извилины.
Глухой телефон. Он не услышал её, она — его. За заботой о своей боли, она не увидела в его глазах боль от нерешительности выразить свои чувства, желание обнять её и успокоить, разбившееся об её гиперсосредоточенность на себе и своих ощущениях. Пока штормит, кораблю невозможно найти причал в скалистой бухте. Страх разбиться может быть даже больше самого риска, но он превалирует над разумом и логикой. И заглушает голос сердца.
«И все-таки, откуда такие выводы обо мне?» — ответил он незнакомке после долгих раздумий. — «Да, я не женат, но при чем тут ваши домыслы? Я, к примеру, всегда думал о том, что в браке важно наличие любви, привязанности, взаимопонимания. Вы же смотрите на это очень уж странно. Если уж на то пошло, то это вы со своим пристрастием к выуживанию проблем там, где их нет, неспособны не только на нормальные отношения с другими, но и с самой собой. Извините за резкость! »
«О! Я смотрю, вас задели мои скромные строки? Не пугайтесь, я никому не расскажу о ваших маленьких тайнах! Вот только про любовь не смейте даже и упоминать. Потому что вы не имеете никакого права на это. О любви могут говорить те, кто открыт ей, кто не боится всего, что несет с собой любовь — долгий путь по длинному стеблю, усыпанного шипами, для того, чтобы достичь маленький благоухающий бутон, за которым придется еще трепетно ухаживать, чтобы он распустился. Вы же, уважаемый, из той породы людей, которые уже на первом шипе спешно отходят в сторону. К маленьким засушенным полевым цветочкам, трусливо называя их розами. А ведь их в такой же мере можно отнести к розам, как поверхностные пустые связи к любви. Так что не трудитесь говорить о любви. Этому вас еще не обучили.
Что же касается моих «нормальных» отношений с другими и самой собой, то тут вы правы. Только я и не стремлюсь к нормальным отношениям. Для меня нормальность в данном случае равносильна серости и убогости, а от этих слов я бегу при первом же намеке на них. »
Симонов ловил себя на мысли, что подсел на эти письма, словно на наркотик. Каждый вечер, когда не дежурил, он устремлялся к компьютеру проверить почту. Письма приходили не каждый день и, когда он не обнаруживал знакомого адреса в строке отправителя, он чувствовал некую пустоту, словно собирался провести вечер с близким ему человеком, а человек этот на встречу не пришел. И хотя письма эти ужасно задевали его, вызывали резкий протест, несогласие, он не мог не признать, что, написав опровержение, он каждый раз потом еще долго думал над её словами, примерял их на себя, выискивал, где же тот крючок, что цепляет его так крепко, несмотря на сопротивление. На самом деле все было просто — незнакомка заставляла его отвечать на те вопросы, о которых раньше он не хотел задумываться. Но он ни за что не открыл бы ей того, насколько она задевает его за живое. Напротив, он постоянно стремился перевести разговор на неё.
«Вы так много рассуждаете обо мне, забросив совершенно свою проблему. Ведь ваше первое письмо было как раз об вас, а не обо мне! Если вы так хорошо во всем разбираетесь и понимаете суть, то почему не можете разобраться с собой?»
«Нападение — лучшая защита?» — так и чувствовалось, как за словами этими стоит снисходительная улыбка. —«Ну, ну… Значит, ничего не нашлось ответить на тему любви… А жаль. Я все же надеялась, что у вас в тайниках припасена какая-нибудь замечательная история, которая смогла бы изменить мое мнение.
Моя проблема? Я уже подбираюсь к ней и, представьте, вы мне в этом все же помогаете. Чем? Тем, что, облекая в слова ваши внутренности, я яснее вижу и свои. Но мне труднее, чем вам. Потому что у меня моя борьба вызывает страшную боль. А боль притупляет способность ясно мыслить. Да еще эти шипы, о которых я упоминала ранее. Я как раз по ним карабкаюсь сейчас, обдирая в кровь руки. И та часть, которая пожирает меня, смеется надо мной, потому что уверена, что успеет уничтожить меня до того, как я доберусь до бутона. И что моя кровь напрасна. Но я все равно ползу, словно упорный мураш, хотя тоже не верю в существования смысла этой затеи. Зачем ползу? Чтобы, если и не дотронуться до бутона, хотя бы ощутить его аромат.
Вы же, отгораживаясь от любых потенциальных шипов, не можете даже предположить себе, что это такое — жить с болью ради смутной цели. Не боитесь, что за погоней за покоем и уютом, вы упустите нечто важное? Нечто, без чего ваша жизнь потеряет смысл? Если не боитесь, то я вам искренне завидую. Потому что меня этот страх гложет постоянно — страх, что я упускаю свою мечту, что ничего не делаю, чтобы удержать её. Видите — я признаю свою слабость! Но, к сожалению, я не могу пока бороться с ней.»
«Она противоречит сама себе!» — с некоторым раздражением подумал Симонов. «То она борется за любовь, то — нет.» Но в одном он точно с ней не согласен.
