Читаем без скачивания Семейство Майя - Жозе Эса де Кейрош

Собачка тут же вскочила и, навострив уши, уставилась на незнакомца сквозь нависшую над мордой шерсть своими агатовыми глазками, изучая его с почти человеческой подозрительностью. Карлос замер, испугавшись, что она сейчас залает. Но собачка, вдруг воспылав к нему любовью, лениво растянулась на стуле брюшком вверх, предлагая Карлосу погладить ее. Карлос стал чесать и гладить ей брюшко и внезапно услыхал легкие шаги по ковру. Он оглянулся — перед ним стояла. Мария Эдуарда.

Он ждал ее, но все равно ее появление потрясло его, и он низко склонился перед ней не только в знак почтения, но и чтобы скрыть бросившуюся ему в лицо кровь. Она, в простом облегающем платье из черной саржи с английским воротничком и приколотой на груди розой с двумя зелеными листьями, села возле овального стола, складывая кружевной платочек. Повинуясь ее приглашению, Карлос в замешательстве присел на край софы. После минутного молчания, преисполненного для Карлоса глубины и торжественности, Мария Эдуарда заговорила — и ее мелодичный голос золотой россыпью зазвучал в ушах Карлоса.

Не в силах победить овладевшее им смятение, Карлос с трудом улавливал смысл ее слов: она благодарила его за заботы о Розе, а он смотрел на нее и с каждым мгновением открывал в ней новое очарование, новые приметы ее совершенства. Ее волосы не были белокурыми, как это привиделось ему издали на солнечном свету; в них сочетались два оттенка: светло— и темно-каштановый; они были густы и слегка вились надо лбом. Темные глаза смотрели серьезно, но при этом в их глубине он различал плохо спрятанную нежность. Разговаривая, она временами по привычке складывала ладони на коленях, и Карлосу казалось, что сквозь узкие саржевые рукава с белыми манжетами он ощущает всю прелесть, белизну, мягкость и теплоту ее рук.

Мария Эдуарда замолчала, и Карлос вынужден был заговорить, чувствуя, как кровь снова прилила к его лицу. И хотя он уже знал от Домингоса, что больна гувернантка, он не нашел ничего лучшего чем спросить:

— Но сейчас больна не ваша дочка, сеньора?

— О, слава богу, нет!

И Мария Эдуарда рассказала ему все то, что он ранее слышал от Домингоса: вот уже два дня, как англичанка нездорова, ей трудно дышать, у нее кашель и озноб…

— Мы вначале предполагали, что это легкая простуда, но вчера ей стало хуже, и я прошу вас поскорее ее осмотреть…

Она встала и дернула за длинный шнур колокольчик, висевший у рояля. Из ее высокой прически сзади выбивались золотые тонкие завитки, подчеркивая молочную белизну ее шеи. В этой заурядной гостиной, с обитой репсом мебелью и грязным оштукатуренным потолком, Мария Эдуарда выглядела еще более ослепительной, величественной и неприступной; и Карлос подумал, что не осмелится здесь глядеть на нее с тем нескрываемым обонянием, как при их встречах на улице.

— Какая у вас очаровательная собачка, сеньора! — произнес он с улыбкой, видя, что Мария Эдуарда вновь села на свое место; в эту банальную фразу он постарался вложить всю свою нежность.

Она тоже улыбнулась, отчего у нее на подбородке появилась ямочка, придававшая ее строгим чертам прелестную живость. И, захлопав в ладоши, она воззвала к собачке за ширму:

— Ниниш! Тебе расточают комплименты; вырази же благодарность!

Ниниш вылезла, зевая. Карлос нашел весьма милой ее кличку Ниниш. Забавно, что у него была итальянская борзая, которую тоже звали Ниниш…

Вошла горничная — та самая худая и веснушчатая девица с дерзким взглядом, которую он видел в отеле «Центральный».

— Мелани проведет вас к мисс Саре, — сказала Мария Эдуарда. — Я не пойду с вами: мисс Сара очень застенчива и вечно боится, как бы не причинить беспокойства, в моем присутствии она станет уверять вас, что здорова и лечить ее не надо…

— Понимаю, понимаю, — пробормотал Карлос, улыбаясь и по-прежнему пребывая в состоянии блаженного восторга.

И ему почудилось, что в глубине ее взора блеснуло что-то горячее и нежное.

Со шляпой в руке Карлос шел за горничной по коридору, удивляясь приметам домашней жизни и чувствуя радость причастности к ней. Сквозь полуоткрытую дверь ванной комнаты он смог разглядеть край ванны и висевшие рядом с ней длинные турецкие банные халаты. В другой комнате на столе выстроились в ряд, вероятно, недавно вынутые из ящика, бутылки с минеральной водой «Saint-Galmier» и «Vals». И во всех этих немудреных, будничных подробностях Карлос видел привычку к жизни утонченной и роскошной.

Мелани отдернула льняную портьеру и ввела его в светлую, чистую комнату; бедная мисс Сара сидела на своей узкой железной кроватке, одетая так, словно она собралась на воскресную службу в приходскую церковь: на шее у нее красовался синий бант, а ее волосы были гладко-прегладко уложены с помощью щетки. На столике у изголовья аккуратной стопкой лежали английские журналы и стоял стакан с двумя великолепными розами; и вся комната сияла строгим порядком и чистотой, начиная с покрытого кружевной накидкой комода, с портретами членов английской королевской фамилии, и кончая туфельками и ботинками, начищенными до блеска и расставленными по ранжиру на сосновой полке.

Не успел Карлос присесть, как мисс Сара сразу же, краснея и заходясь кашлем, объявила ему, что она совсем здорова. Это все сеньора — она так добра и заботлива — заставила ее лечь в постель. А ей невыносимо пребывать в праздности, без дела, и именно теперь, когда мадам совсем одна в этом доме, где нет даже сада. Девочке негде играть и не с кем пойти на прогулку… И мадам вынуждена жить, как в тюрьме…

Карлос утешал ее, щупая пульс. Но когда он захотел ее прослушать, бедная мисс вся залилась краской и, плотней запахивая на груди платье, все допытывалась, неужели это решительно необходимо… Да, разумеется, необходимо… Правое легкое оказалось отчасти затронутым, и, прослушивая ее, он задал ей несколько вопросов о ее семье. Она рассказала, что родилась в Йорке, в семье священника; у нее четырнадцать братьев; все они потом переселились в Новую Зеландию, и все как на подбор отличаются отменным здоровьем. Она из всех детей вышла самая хилая, и отец, видя, что она в семнадцать лет весит всего сто двадцать фунтов, стал обучать ее латыни, решив определить в гувернантки.

Но все же, продолжал расспрашивать Карлос, не было ли у кого-нибудь в их семье слабых легких? Мисс Сара улыбнулась. О нет! Ее мать еще жива. А отец дожил до глубокой старости и умер оттого, что его зашибла копытом лошадь.

Карлос встал и, уже взявшись за шляпу, задумался, глядя на гувернантку. Та, сама не зная отчего, погрустнела, и ее маленькие глазки наполнились влагой. Услышав же, что ей нужно всячески беречься и по крайней мере недели две не выходить из комнаты, мисс Сара опечалилась еще пуще, и две робкие слезинки скатились с ее ресниц. Карлос отечески погладил ее по руке.

— Oh! Thank you, sir![92] — вконец растроганная, прошептала она.

В гостиной Карлос застал Марию Эдуарду за составлением букетов; возле нее стояла большая корзина, полная цветов, а на коленях лежала целая охапка гвоздик. Сноп солнечных лучей, протянувшись по ковру, замер у ее ног; и шерстка Ниниш, примостившейся рядом, засверкала, словно сотканная из серебряных нитей. На улице, под окнами, в ликовании чудесного солнечного утра шарманка наигрывала вальс из «Мадам Анго». Наверху снова началась детская беготня.

— Ну как? — воскликнула Мария Эдуарда, оборачиваясь к Карлосу; ее рука с гвоздиками замерла в ожидании.

Карлос успокоил ее. У бедной мисс Сары легкий бронхит и небольшая лихорадка. Во всяком случае, ей следует поберечься и не выходить…

— Вы правы! И, верно, ей нужно лекарство, не правда ли?

Она сбросила оставшиеся гвоздики с колен в корзину, встала и подошла к маленькому секретеру черного дерева, стоявшему в простенке между окон. Открыв его, Мария Эдуарда достала бумагу для рецепта, приготовила новое перо. Ее хлопоты волновали Карлоса: как будто ее нежные пальцы, касаясь всех этих предметов, касались его самого…

— О, сеньора! — бормотал он. — Мне достаточно карандаша…

Он присел за секретер, и его взгляд с умиленным любопытством переходил с вещицы па вещицу; ведь ее руки каждодневно дотрагивались до любой из них — вот гагатовая печать на старой расчетной книге, ножик из слоновой кости с серебряной монограммой, вазочка из саксонского фарфора с марками — и все разложено с четкой аккуратностью, столь гармонирующей с ее чистым профилем. Шарманка на улице смолкла, дети наверху угомонились. И, выписывая рецепт, Карлос слышал ее легкие шаги: Мария Эдуарда расставляла в гостиной вазы с цветами…

— Какие у вас прекрасные цветы, сеньора! — воскликнул Карлос, обернувшись к ней, в то время как его рука не спеша дописывала рецепт.

Мария Эдуарда, стоя возле мавританского бюро, расправляла листья у роз, красовавшихся в желтой индийской вазе.