— Не знаю, не знаю. Сомневаюсь.
И, секунду подумав, что бы такое прибавить для вескости, изрекла:
— Слишком много воды утекло.
Она успела узнать, что в штампованных ситуациях с мужчинами лучше и объясняться штампами — скорее доходит. И разночтений не возникает. А то ведь, знаете, женщины с Венеры, а мужчины с Марса. Хрен друг друга поймешь.
Но Майк, не будь дурак, учуял: дверца приоткрывается, и поспешил, образно говоря, сунуть ногу в проем.
— Признайся: ты тоже по мне скучала.
Его вкрадчивый голос красиво зарокотал.
По спине Таты — здрасьте-приехали, что за фокусы? — побежали предательские мурашки.
— Безумно, — ядовито бросила она, тщетно призывая к порядку одуревшее тело. — Исстрадалась вся.
— Татошка, пожалуйста, давай поговорим как люди! — воскликнул Майк и смиренно добавил с еле различимой улыбкой в голосе: — Не как звери.
И то хорошее, что их связывало, вмиг заместило плохое.
Разговор принял крайне лирическое направление. Тата не произнесла ни одной из разящих наповал фраз, что давно были отточены до буковки в одиноких, обиженных многочасовых раздумьях. Майк не узнал, что «все кончено безвозвратно — и виноват он один». Напротив, Тата сообщила, что вскоре будет в Нью-Йорке, и они условились встретиться «поговорить». Майк очевидно не сомневался, что Тата согласится вернуться, и столь же очевидно этого хотел — по каким-то ему одному ведомым причинам.
«Вряд ли по безумной любви», — подумала Тата, едва отряхнув чары романтической ностальгии, и горестно изумилась собственному безразличию: и правда, все кончено. Даже отомстить не хочется. Что бы ни показалось вначале, чувства испарились, точно капли дождя со стекла, оставив за собой слабый, еле заметный след — его-то и высветило яркое солнце переживаний.
Тата не торопилась сообщать об этом Майку — нет, сначала встретимся и выслушаем его. Благо, ждать осталось недолго.
Она поставила условие: не звонить без необходимости. Мол, преждевременно возрождать былые традиции. Она знала, что для Майка такое требование вписывается в ее образ — церемонной зануды, помеси Мальвины и Синеглазки из «Незнайки», — и что образ этот вопреки откровенной унылости вызывает его почтительное уважение. Замечательно, очень кстати. Но истинный мотив куда проще: Иван и Майк ничего не должны знать друг о друге. Не потому, что она боится кого-то из них упустить — нет, просто научилась держать свое при себе и ревниво охраняет личное пространство. Удивительно. Прежняя Тата выложила бы все подчистую обоим — Ивану уж точно, на сто двадцать процентов.
С его ухода прошло не так много времени, но оно вместило тысячелетия ее внутренних монологов — обращенных к нему, Протопопову, Майку, даже Гешефту. Бесконечные страстные воззвания, памфлеты, толкования. «Отчего да почему первым признаком отравления является посинение трупа» — важнее всего это, конечно, трупу. Слава богу, до нее наконец дошло: разговоры постфактум бессмысленны. Это пока ты мужчине интересна, он тебя слушает и кивает, а ты благодарно думаешь: вот человек, который меня понимает, знает, как я ранима, и никогда не предаст.
Но его нежная улыбчивость ровным счетом ничего не значит. В любой момент тебя могут, как в сказке, отвести в лес, привязать к дереву и равнодушно удалиться — следуя каким-то своим, сказочно логичным соображениям. Ну, нечем стало тебя кормить. Или в хозяйстве нечто подобное уже есть. Или завелась точно такая же новая, а ты до того поистрепалась, что, ей-богу, от людей неудобно. Всяко бывает.
Допустим, мужчина потом за тобой вернулся; обнаружилось, что еды хватает, или совесть проснулась, пожалел. Великолепно, молодец. Но как ему объяснить, что, перетирая веревки об острый сук и карабкаясь от волков на высокую ель, ты изменилась — навсегда? Тебя прежней, доверчивой, нежной, ласковой больше нет, ты исчезла, полностью перевоплотилась! То, что не убивает, делает нас сильнее, — о, разумеется! Но каким панцирем мы при этом обрастаем, до чего уродливые шипы отращиваем вместо содранной кожи?
А те, кто нас убивал? Они становятся лучше оттого, что им это случайно не удалось?
Никогда Ивану не понять, что он сделал с ней, своей любимой женой, и как бесконечно непоправимы последствия. И до чего ей жаль себя той, нелепой, зависимой неумехи — страшно неуверенной в себе, но так счастливо, безоговорочно уверенной в нем…
Тату внезапно захлеснула острая ненависть к Ивану — мерзавец, убийца!
Она полоснула по нему взглядом.
Он почувствовал, отвлекся от дороги, на миг повернул голову, глянул вопросительно — и расплылся в добродушной улыбке.
Вот-вот. О чем и речь. Ни сытый голодного, ни бедный богатого, ни вообще никакой никакого не разумеет. Чужая душа — потемки. Максимум, на что люди способны — научиться более или менее слаженно функционировать, и то при известном напряге. Наверняка на сей счет тоже есть поговорка.
Тата усилием воли прогнала нехорошие чувства, растянула губы в ответ и отвернулась к окну — отгородилась.
Видимо, именно из-за постоянной внутренней отгороженности она и продолжает считать себя одинокой. Плюс, естественно, из-за того, что между ней и Иваном, как говорится, «ничего нет»: живут в одной квартире мало соприкасающимися родственниками. Но внешне, со стороны, все по-старому. Тот, кто про них ничего не знает, не догадается, что они на несколько лет расставались, что Иван уходил к другой. Тата сама редко про это вспоминает.
Ефим Борисович с Павлушей потирают руки: семья восстановлена. Смешные. Не понимают: рецепт ее безмятежной терпимости — глубочайшее равнодушие и работа. Как удачно, что подвернулся заказ Стэна! Она давно ничем так не увлекалась.
И хорошо, что ее переживания — тайна за семью печатями для всех, кроме нее самой. Не то что три года назад, когда ее судьбу решала, без преувеличения, вся колдовская общественность страны. Много же они преуспели. Зато, сами не подозревая, помогли ей достичь нынешнего состояния — свободы и пьянящего бесстрашия. Свободы поступков; бесстрашия в принятии решений. Она больше не боится ошибиться, чем-то пожертвовать, что-то потерять, не боится действовать сама, без чужих советов и одобрения.
Она провела странный год в неотвязной, почти наркотической зависимости от магии, когтями цепляясь за статус женщины, состоящей в счастливом браке, но узнала себя лучше, чем за двадцать пять лет самого брака. И вот что поняла: настоящая магия, истинное волшебство — в свободе человеческой воли.
Кстати, о волшебной свободе — перед отлетом надо не забыть кое-что сделать…
Тата посмотрела в окно машины. Нет ничего противнее майских черемуховых холодов. Шубу не наденешь, хотя очень хочется, а пробирает до костей. Удачно, что она уезжает — в Нью-Йорке, если верить Интернету, намного теплее.
