Мы все собрались в большой общей зале. Доктор Робинсон, распорядившись, чтобы там зажгли не сколько свечей, послал за новоприбывшими. Перед тем, однако, он заметил, указывая на короля и герцога:
— Я бы не желал слишком сурово относиться к этим молодцам, но считаю их мошенниками и думаю, что у них могут оказаться соучастники. В таком случае, кто поручится за то, что упомянутые соучастники не улетучатся, прихватив с собой мешок с золотом, оставленный Питером Уильксом? В такой комбинации нет ничего невозможного. Если я ошибаюсь и эти господа честные люди, то они, без сомнения, согласятся немедленно же послать за деньгами и оставить деньги у нас на хранение до тех пор, пока не будет вполне доказано, что они и в самом деле родные братья покойного Питера.
Все единогласно признали предложение доктора справедливым. Я заключил отсюда, что наша шайка с самого же начала очутилась в безвыходном положении. Король нимало, однако, не смутился и, окинув всех присутствующих грустным взглядом, с большим спокойствием сказал:
— Я от души бы желал, господа, чтобы деньги оказались налицо, так как вообще не расположен ставить какие-либо препятствия искреннему, добросовестному и обстоятельному обсуждению всей этой несчастной истории. К сожалению, однако, денег этих теперь нет. Можете послать за ними и удостовериться в этом сами.
— Где же они тогда?
— Когда племянница отдала мне эти деньги на хранение, я спрятал их в соломенном матраце моей постели, так как считал это место надежным. Пред полагая скоро отсюда уехать, я не хотел класть деньги в банк на несколько дней. Дело в том, что, не зная истинного характера негров, мы считали их такими же честными, как и обыкновенную прислугу в Англии. Между тем негры стащили у меня мешок с деньгами на следующее же утро, пока я прощался с покойным братом. После того, как вам известно, негры были проданы, а так как я не заметил пропажи, то они благополучно уехали отсюда, захватив с собой все шесть тысяч долларов. Мой лакей может подтвердить вам все это, джентльмены.
Заявление это было встречено со стороны доктора и нескольких других джентльменов многочисленными «ого!». Очевидно, никто не считал его заслуживающим полного доверия. Один из присутствующих осведомился у меня, видел ли я, как негры воровали деньги. Я, разумеется, ответил, что видел только, как они потихоньку выходили из комнаты и поспешно спу скались на цыпочках вниз. У меня это не вызвало тогда никаких подозрений, так как я думал, что они боялись разбудить моего господина и старались уйти, чтобы не получить от него нагоняй. Никаких других вопросов мне не задавали, и я полагал, что меня оставят уже совершенно в покое, когда вдруг доктор обернулся ко мне и спросил:
— Ну, а вы тоже англичанин?
— Да, — отвечал я.
Доктор и некоторые другие из присутствующих расхохотались и объявили, что я просто-напросто, без зазрения совести, всех их морочу.
Затем приступили к настоящему следствию с пере крестным допросом. Проходил час за часом, а между тем никто не заикался об ужине и, по-видимому, даже не вспомнил о нем, хотя бы на мгновенье. Следствие велось, надо отдать должное, очень ловко, и нам приходилось довольно-таки жутко. Прежде всего сняли показания с короля, а затем с пожилого новоприбывшего джентльмена. Все, кроме немногих оболтусов, составившись себе предвзятое мнение, должны были убедиться, что новоприбывший пожилой джентльмен говорит правду, а наш король врет, как сивый мерин. Под конец принялись опять за меня и заставили рас сказывать про Англию и английских Уильксов. Король бросил на меня украдкой многозначительный взгляд, указывавший, в каком именно смысле надлежало говорить. Я начал распространяться про Шеффильд, на шу жизнь там и тому подобное, но не успел еще особенно много рассказать, как доктор Робинсон принялся уже смеяться, адвокат же Лэви Белль прервал меня замечанием:
— Садись-ка лучше, дружочек; я бы на твоем месте даже и не стал бы играть свою роль с таким усердием. Вижу, что ты не привык лгать и что ложь у тебя выходит не особенно гладко. Это происходит у тебя, впрочем, лишь от недостатка в практике. Со временем, может быть, и преуспеешь в этом!
Я не счел этот комплимент достаточно для себя лестным, но был очень рад, что меня временно оставляли в покое.
Доктор, очевидно, хотел что-то сказать. Обернувшись к адвокату, он начал:
— Если бы вы, Лэви Белль, были с самого начала в городе…
Король протянул адвокату руку и прервал речь доктора восклицанием:
— Как я рад, что свиделся, наконец, со старым другом покойного моего брата! Он так часто упоминал о вас в своих письмах.
Оба джентльмена обменялись рукопожатиями. Адвокат улыбался и был, по-видимому, очень доволен. Переговорив друг с другом, они отошли в сторону и продолжали беседовать о чем-то, понизив голос. Под конец адвокат добавил уже совершенно громко:
— На этом мы и покончим. Вы дадите мне ордер, и я пошлю его вместе с ордером вашего брата. Тогда все недоразумения тотчас же рассеются.
Раздобыв бумагу и перо, король сел к столу, склонив голову набок, и, усиленно гримасничая, что-то такое нацарапал, а затем передал перо герцогу, который в первый раз тогда показался мне сконфуженным и огорченным. Тем не менее он взял перо и написал, что требовалось. Обращаясь тогда к новоприбывшему пожилому джентльмену, адвокат сказал:
— Не угодно ли будет вам и вашему брату написать парочку строк и подписаться под ними.
Пожилой джентльмен исполнил желание адвоката, но никто не мог разобрать, что именно он написал. Адвокат, казавшийся до чрезвычайности удивленным, воскликнул:
— Признаться, я нахожусь в величайшем недоумении!
Вытащив из кармана пачку старых писем, он принялся рассматривать их и сличать с почерком пожилого джентльмена. Результаты исследования, очевидно, по казались ему неудовлетворительными. Он объявил:
— Это старые письма Гарвея Уилькса. Здесь перед нами образчики почерка молодцов, выдающих себя за братьев покойного Питера, причем каждому ясно, что почерки эти не имеют ничего общего с письмами. (Король и герцог были как нельзя более раздражены и сконфужены, убедившись, что адвокат подцепил их на удочку.) В то же время, однако, вглядываясь в почерк новоприбывшего пожилого джентльмена, легко убедиться, что письма Гарвея Уилькса писаны не им. Собственно говоря, он даже не умеет писать, а ставит только какие-то каракули. Кроме того, здесь имеется еще несколько писем…
Новоприбывший пожилой джентльмен прервал адвоката, воскликнув:
— Позвольте представить мне некоторые объяснения. Никто не может разбирать мою руку, за исключением брата, который и переписывает начисто все мои письма. Моего почерка вы до сих пор вовсе не знали, а видели только почерк брата.
