Я взял этот бинокль. Но, как ни вглядывался в молочное марево, ничего не увидел. Даже горизонт был скрыт в тумане. А Чеслав твердил одно:
— То ест вже польска земля…
Пришлось из вежливости делать вид, что я вижу то, что видел наш польский товарищ. Выручил Жоржолиани. Он запряг коней и полевыми дорогами, в обход, приехал за нами. Мы сели в санки и быстро спустились вниз.
У радиоузла я спрыгнул, отослав сани с польским представителем к штабу.
Старший радист при моем появлении вынул из–под аппарата шифровку:
«Отвечаем на ваш запрос о границе. Распечатайте пакет. Тимофей».
Это была радиограмма Строкача. Он перед выходом вручил мне пакет со словами: «Распечатать только по нашему сигналу». Пакет всегда находился при мне. Он был вшит в подкладку кожаной куртки.
Вернувшись в штаб, я распорол меховую подкладку и вынул мягкий матерчатый пакет. На куске холста была директива: «При подходе к границе нашей страны помнить об освободительной миссии Советского Союза… Действовать самостоятельно, сообразно сложившейся обстановке и совести советского гражданина».
Далее следовала инструкция… Не все ее слова сходились с жизнью. Однако самое главное мы в ней нашли: «Действуйте сообразно обстановке и совести советского гражданина…» Подписи не было, так как адресат знал автора: пакет вручался лично.
— Маршруты марша набросал? — спросил я у начштаба.
Предусмотрительный Войцехович составил два варианта.
— Направо или налево? — спросил он.
Сейчас все мои сомнения как рукой сняло. Было ясно, что нас ждут. Разведчики, уже побывавшие за кордоном, в один голос подтверждали это.
— Направо, Вася! Направо…
Без всяких колебаний мы тут же приняли разработанный штабом план ночного марша в сторону Белгорайских лесов.
Установилась снежная погода, и санная дорога сулила быстрый, стремительный бросок вперед.
В медленно таявших сумерках колонна извиваясь выползала из каменистого оврага на плато. Дальше глазу открывалась равнина. Она белела и светилась. Путь был виден далеко на северо–запад. Глаза, наглядевшиеся на карту, казалось, угадывали даже черную щеточку Белгорайских лесов.
По морозу лошади взяли рысью, и я никак не мог удержаться: взобрался на своего оседланного маштака и поскакал к разведчикам.
Все хорошо. Мы совершали обычный, пока ничем не потревоженный марш. Луна, полная, круглолицая и бесстрастная, улыбалась с небосклона.
На развилке дорог, остановившись рядом с маяком от батальона Кульбаки, я разглядел у полевого колодца меж двух тополей каменное изваяние. Рядом с мадонной стоял покосившийся столб, который показался мне пограничным.
В стороне разговаривал с разведчиками наш новый знакомый — Чеслав. Вокруг него сгруппировалось несколько наших бойцов — трое пеших и человек пять конников. Я прислушался, уловил польскую речь и узнал: это ж Прутковский, а тот вон конник — Ступинский… Когда подошел к ним, понял: собеседники уверяют Чеслава, что они настоящие советские партизаны, хотя по национальности и чистые поляки. Чеслав повернулся ко мне и сказал шутя:
— Сейчас мы это проверим с дозволения пана–товарища командира.
Я кивнул головой.
И, повысив голос до торжественной ноты, он спросил:
— Кто ты естеш?
— Поляк честный, — хором ответили бойцы.
— В цо ты вежиш?
— В Польске вежем.
— Який знак твой?
— Ожел бялый, — ответили они тише.
А конник Ступинский, нарушая торжественность минуты, вдруг добавил:
— И звезда красноармейская, и партизанский автомат.
Все засмеялись. Чеслав — громче всех.
— Ну как? — спросил я Чеслава. — Настоящие?
— Настоящие поляки и добри, видать, партизанци. Эх, нам таких давно уже тшэба.
— Тогда вперед, пан Чеслав, — сказал я, вскакивая на коня.
— Товарищ Чеслав, — поправил он меня…
Так вот она, наша освободительная миссия! Там, за этим покосившимся пограничным столбом, живет и борется братский славянский народ. Он обливается кровью. Тридцать две партии привели его к войне и к поражению… И лишь одна, рабочая партия, вместе с нами выведет Польшу на путь национального освобождения…
Перекресток уже проходили штабные возки и батарея. Я пристроился сзади к саням, из которых торчали длинные, как жерди, ноги комиссара Мыколы. Он лежал на спине, закинув руки за голову, как это любил делать Руднев. Я нагнулся к шее коня и заглянул в лицо комиссару — его широко раскрытые глаза глядели в звездное небо. Мыкола молчал. Молчал и я. Но думы мои были совсем иные, чем два дня назад. Тяжелой нерешительности как не бывало. Все просто и ясно, как тот перекресток дороги с двумя тополями и мадонной, оставшийся позади. И, стегнув маштака нагайкой, я широкой рысью пустил его вперед. Догнав эскадрон Усача, присоединился к конникам.
Через час к нам подъехал верхом и Мыкола Солдатенко. Поравнявшись со мной, он придержал моего коня за узду и спросил каким–то незнакомым мне голосом:
— Скоро?
— Чего?
— Ну тая… «линия Керзона»?
— Уже давно, брат Мыкола, осталась позади.
Мыкола опять только свистнул. Но в этом свисте уже не было вчерашнего предупреждения. Наоборот, в нем я услышал ту самую лихость, за которую мой замполит прорабатывал нас на Волыни две недели назад. Кони поняли этот свист по–своему и взяли рысью, затем перешли в галоп. Навстречу нам бежали лощинки, перелески, а затем медленно стал выползать на горизонте широкий лес.
Обогнав разведку, мы выскочили на бугор. Там остановили тяжело дышавших коней и оглянулись назад. Узкой черной лентой колонна тянулась по лощине, пройдя уже с десяток километров от того перекрестка, где в степи росли два тополя.
Да, граница осталась позади.
1950–1960 гг.
Примечания
1
Генерал Строкач доносил в Ставку о результатах этой последней боевой операции Ковпака: «При занятии станций Олевск — Сновидовичи уничтожено: паровозов — 7, вагонов — 58, автомашин — 40, танкеток — 5, пульмановских вагонов — 10; разрушено 1700 метров ж. — д. полотна и 700 метров связи; убито и ранено 702 солдата и офицера противника».
2
В соединении Ковпака — Руднева был приказ № 200, категорически запрещающий мародерство и неблаговидные поступки по отношению к населению. За злостные нарушения этого приказа карали вплоть до расстрела. Поэтому в ходу была прибаутка: «Приказ двести — расстрел на месте».
3
Яков Шкрябач. «Дорога в Молдавию». Кишинев, 1958.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
