Примерно на половине дороги Сергеич подозвал к себе отыскавшегося туриста, который топал сзади, критически осмотрел его рваную одежду и тихо сказал:
— Ты, шустрый, давай вперёд. На кордоне, само собой, скажешь, что несём Молчанова, запомни: лесника, Егора Ивановича. Пускай по-быстрому вызывают вертолёт с доктором, понятно? У них рация есть. Повтори.
— Вертолёт Молчанову, — сказал парень.
— Тяжело небось? — Сергеич глазами показал на винтовки. Парень нёс три ружья, вспотел.
— Ничо! — Турист храбрился, конечно. Он измотался по лесам, но ещё сохранил молодую самоуверенность. Ему все нипочём. Однако Сергеич взял у него карабин, и парень с винтовкой на каждом плече помчался вперёд. Ещё раз заблудиться он не мог — тропа все время шла вдоль реки.
Несли раненого без передышки, только местами менялись, когда немели плечи. Осторожно несли, молчали. И раненый не подавал голоса.
В километре от кордона их встретили и сменили. Старший шёпотом сказал:
— Рваный хлопец от вас прибежал. Вертолёт мы вызвали… Кто его? — перевёл взгляд на носилки.
— Кто же ещё… Охотнички до мяса.
Когда пришли к дому, ободранный турист крепко спал. Его не будили. Носилки оставили во дворе, чтобы лишний раз не беспокоить Молчанова. Стемнело. Вокруг ходили тихо, говорили шёпотом. Саша сидел рядом с отцом, опустошённый, немой от горя.
Уже ночью загрохотало в небе. Зажгли три костра на поляне. И тут Егор Иванович довольно внятно сказал:
— Не оставляй мать… Каково ей… Воды мне, сынок…
Саша закусил губы и с готовностью кинулся за водой. Но Сергеич воды не дал, только мокрой тряпкой вытер раненому усы и губы. Нельзя воду, когда в живот.
— Обидно, — с трудом сказал Молчанов. — Не на войне…
— Все обойдётся, Егор, — как можно веселей проговорил Сергеич. — Мы ещё походим, повоюем.
— С ним походишь, с Саней. — Он почему-то назвал сына так, как не называл никогда: Саней.
— Тебе больно? — спросил Саша, но отец не ответил и закрыл глаза.
Через мгновение спросил:
— Где Матушенко?
— Нету Матушенко. Прикончил его Самур. Сразу после этого.
— А-а… Береги Самура, сынок. И ещё… Снимите на тропе проклятые ловушки…
— Сделаем, Егор Иванович, — сказал старший лесник.
Саша не мог говорить. Лицо у него было мокрым от слез.
Сел вертолёт. Подошёл врач, сделал укол. Засыпая, Молчанов сказал:
— Не оставь нашу маму… Горы… Обидно…
С ним полетел Саша. Радиограммой вызвали из Камышков Елену Кузьминичну.
Но Молчанова не довезли. Он скончался в вертолёте. Над своими горами, притихшими в темноте.
* * *
Хоронили Егора Ивановича в Камышках. Приехали все лесники из заповедника, Борис Васильевич из Жёлтой Поляны. Друзья-товарищи. Они шли за гробом, как ходили по дорогам войны — по двое в ряд, — и смотрели перед собой строгими, невидящими глазами. У каждого за плечами висел карабин. Солдаты Кавказа.
На маленьком кладбище, среди крестов и пирамидок, стоял бетонный памятник с надписью: «Защитникам Кавказа».
Молчанова положили рядом. Речей не говорили. Сняли карабины и недружно дали один залп, второй, третий.
Хоронили защитника Кавказа.
Похоже, что война за счастье все ещё продолжалась.
6
Сказывали, что на похоронах лесника из Камышков сосед его, Михаил Васильевич Циба, плакал горючими слезами, а потом напился так, что побил в доме все, что могло биться. В заключение достал из тайника свою винтовку и тоже хрястнул её об угол.
Утром, придя в себя, он первым делом нашёл ружьё со сломанным ложем и, досадуя на свою глупую натуру, целый день свинчивал и клеил разбитое дерево, а восстановив ружьё, опять аккуратно смазал и спрятал в тайник.
Трудно его понять!
Приехала в Камышки Таня Никитина. Борис Васильевич повёл её и Сашу в лес, они долго оставались там. О чем говорили, никто не узнал.
Но когда Молчановым из милиции напомнили, что нужно сдать карабин, Борис Васильевич вмешался, и семью лесника больше не беспокоили. Отцовский карабин остался дома.
Прошло какое-то время. Утихло, притупилось острое горе. Поднялась с постели Елена Кузьминична и первый раз вышла из дома на стук почтальона. Саша что-то мастерил у сарая, не слышал, около него крутился Архыз. В стороне смирно лежали Хобик и Лобик. Увидев хозяйку, они все бросились к ней. Соскучились.
— Что, ма? — обернулся Саша.
— Там письма, сынок.
Саша отложил топор и пошёл в комнату. Танино письмо вскрыл первым. Она сообщала, что остаётся работать на турбазе. Не едет в Ростов по семейным обстоятельствам. Будет просить, чтобы приняли на заочное отделение.
Он недоверчиво, с какой-то грустью перечёл письмо ещё раз. У Никитиных тоже несладко, на Таню вся надежда. Вот так, по семейным…
Второе было из заповедника. Ростислав Андреевич писал, что Сашу по его просьбе приняли техником-наблюдателем в обходе отца. Ещё писал, что может взять Сашу к себе помощником, если, конечно, он найдёт возможность учиться по этой специальности хотя бы заочно.
Хорошее известие. И хороший совет. Об этом он напишет Тане.
Вошла мать, он дал ей письмо из заповедника. Она прочла и задумалась. Хотелось отговорить сына, да разве послушает? Саша не вытерпел и сказал:
— Таня тоже не едет в университет. Она работать поступила.
— Договорились, что ли? — ласково спросила Елена Кузьминична.
— Так вышло. — Он не стал много говорить на эту тему.
Вечером Саша чистил и смазывал отцовский карабин. Елена Кузьминична ходила вокруг него, все хотела что-то сказать и наконец решилась. Будь что будет! Долго копалась в шкафу, нашла, что искала, и подала Саше.
— Это его парадная. Примерь, не подойдёт ли?
Он взял фуражку с зелёным околышем и с ясными, золотыми листочками над козырьком. Фуражку лесника, похожую на пограничную.
Надел, поправил, посмотрел в зеркало. Сказал:
— Нормально.
7
Перед тем как идти в первый самостоятельный обход, Саша поговорил с матерью, и они решили отпустить на волю прижившихся Лобика и Хобика.
Оленёнок хорошо поднялся, окреп, сделался юрким и смышлёным. Он все время рвался со двора. Ростислав Андреевич сказал, что такой уже не пропадёт в лесу. Прибьётся к стаду, где оленухи с молодняком.
Медвежонок хотя и сильно привык к хозяевам, но тоже изнывал в крошечном дворе, где ему было слишком тесно. То и дело убегал и каждый раз устраивал в посёлке тарарам. Умные глазки его светились неистощимым любопытством к жизни, и было бы грешно держать такого подростка в плену. Младенческий возраст кончался.
