Р.Ш.: О да, легко. Это те, кто друзья только пока я ещё — Роми Шнайдер. Пока ещё...
Шт.: И она больше не хочет быть любезной и наконец даёт сдачи? Не хочет больше соблазняться таким мужским персонажем, как её нынешний муж?
Р.Ш.: Я пытаюсь защитить себя, я должна этому научиться. Но моему мужу я не говорю ничего. Это вы сказали, не я. Со мной останется мой сын, и я не позволю сделать ему больно. А это связано с тем, чтобы я начала наконец жить своей жизнью, если это ещё возможно...
Шт.: Вы никогда не жили так, как хотели?
Р.Ш.: Вы меня об этом уже спрашивали... Всегда были только моменты, и поскольку моя жизнь на 80 процентов состояла из моей профессии, постольку оставались только моменты. С Аленом я надолго уезжала сниматься и говорила себе: вот проклятье, ну почему я не могу работать с Рене Клеманом? Харри всегда говорил: я не приду, если ты снимаешься, это же скука смертная, я не могу сидеть и наблюдать, как моя жена играет, — и я это понимаю. Но когда мы с Аленом снимались в «Бассейне», он тут же явился. Я, правда, жаловалась, что он слишком мало со мной бывает, но с другой стороны, я вообще не могла выносить, если он тут торчит — и глазеет, и придирается к каждому флирту. Настроение пофлиртовать у меня не проходит. Это у меня тоже от отца (смеётся). С Харри я два года вообще не работала, жила в нашей четырёхкомнатной квартире в Берлине.
Шт.: И почему вы всегда возвращаетесь к своей профессии?
Р.Ш.: Что же я должна делать, ведь я больше ничему не училась.
Шт.: Что значит — ничему? Вы же хорошая актриса и сделали хорошие фильмы?
Р.Ш.: Мне больше не нравится на себя смотреть. Что я дам людям, кроме Зисси, ещё одной Зисси...
Шт.: У вас есть фильмы намного важнее, чем «Зисси». Какие вы обозначили бы как лучшие?
Р.Ш.: Лени в «Групповом портрете с дамой» была очень важной для меня ролью. Ещё и потому, что эта Лени была такая немецкая, такая немецкая... Но прежде всего потому, что я познакомилась с Бёллем. Вот тогда я хорошо себя чувствовала. Его дом — совсем без бутафории, там всё в порядке. Когда я вошла, там стоял рождественский венок со свечками. Он сидел спокойно у стола, и он сразу мне понравился, и всё, что его окружало. Он был со мной совсем прост. Он сказал: вот там туалет, Роми, там, направо. Думаю, я ему тоже понравилась.
Вообще мне нравятся все ужасные роли. Например, «Адское трио», вот это было хорошо, я же ничего общего не имею с этой ролью, я не она, и я вовсе не должна была там быть милой. Ещё важный был фильм «Процесс» с Орсоном Уэллсом...Что он, вообще-то говоря, делает, Орсон Уэллс?
Шт.: Он делает рекламу. Сидит за столом, толстый, круглый, и пьёт свое вино. Кино ему больше не нравится. Он говорит: то, что я хочу, снимать мне не позволяют, а то, что я должен, я снимать не хочу.
Р.Ш.: И он прав.
Шт.: Ну и вы делайте то же самое. Если вы не можете больше себя видеть, вот и снимайтесь меньше.
Р.Ш.: Но я должна сниматься. Мне нужны деньги.
Шт.: Уж скажите честно, разве вы не можете жить на то, что уже заработали раньше?
Р.Ш.: Нет, в этом году я ещё должна сниматься, а потом можно бы и передохнуть. Я даже должна передохнуть, поискать что-нибудь для себя.
Шт.: Разве не мог сказать кто-нибудь из мужчин, с кем вы жили: прекрати сниматься, мы найдём себе дом, настоящее убежище без Ренуара, нормальное?
Р.Ш.: Вот это было бы здорово. Но никто ничего такого не сказал. И сейчас я слишком изнурена, чтобы защитить себя.
Шт.: Вы же сами делаете всё, чтобы себя исчерпать.
Р.Ш.: Такие вещи вы не можете понять, потому что это не ваша профессия. К тому же сейчас мне правда тяжело смотреть на себя.
Шт.: Это Midlife-Blues [44], всё нормально. У каждого так.
Р.Ш.: Господи, эти мужчины tough... [45]
Шт.: Но вы же должны понимать, что вы вызываете в людях нечто позитивное, как, например, у этого вчерашнего Фишера, который в полном восторге искал Зисси и нашел Роми Шнайдер.
Р.Ш.: Вы так думаете? Возможно, мне и правда пора сделать перерыв, а потом несколько лет играть в театре, в том городе, где я чувствовала бы себя дома. И это совсем не обязательно Париж, мог бы быть Берлин или Гамбург.
Шт.: Что сегодня для вас — дом?
Р.Ш.: Дом? Во-первых, его нет. Во-вторых, есть ещё только место в прекрасном квартале Парижа, где воняет бутафорией, дом, который мне не нравится, и в-третьих, это будет там, потому что ничего другого не нашлось. Я ищу жильё для себя и своих детей.
Шт.: У вас с собой всегда — листок с цитатой из Макса Рейнхардта, из его речи к актёрам: «Засунь себе в карман своё детство и двигай оттуда, потому что это всё, что у тебя есть». После этой цитаты вы поставили три вопросительных знака. Почему?
Р.Ш.: Потому что не так просто оттуда убраться, потому что никогда ещё мне это не удавалось.
Шт.: И если вы не суёте ваше детство в карман, то хотя бы принимаете его и не убегаете оттуда?
Р.Ш.: Это было бы хорошо, я думаю, но никогда ещё не получалось. Я немногое могу обдумать из своего детства, потому что оно вообще-то состояло из кино.
Шт.: Вы или слишком робеете и погружаетесь в себя, или раскрываете себя сразу всему свету. Как же вам живётся — всегда на пределе?
Р.Ш.: Плохо. Значит, просто жить дальше — или сниматься дальше.
Иллюстрации
Роземари Альбах родилась 23 сентября 1938 года в Вене.
1, 2, 3. Роми, трижды заснятая папой: в 1, 2 и 3 года
1. Роми в возрасте 1 года
2. Роми в возрасте 2-х лет
3. Роми в возрасте 3-х лет
4. Роми в возрасте 8 лет
5. Отец Роми - Вольф Альбах-Ретти (1906-1967)
6. Мать Роми - Магда Шнайдер (1909-1996)
7. Роми в интернате Гольденштайн. Общая фотография класса с директрисой сестрой Терезой (сидит вторая справа). Роми стоит первая справа
8. В усадьбе Мариенгрунд прошло детство Роми. Десятилетней поступила она в интернат Гольденштайн и, учась там с 1949 по 1953 год, охотно проводила каникулы в баварском сельском доме
9. Роми и её дед Франц Ксавер Шнайдер, отец Магды Шнайдер
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
