головой залезть. Понятно, что сила солому ломит и будь мы в моем мире — то и правильно, сперва надо накатить, руки в кандалы, на голову мешок и полчаса трясти на заднем сиденье автомобиля, потом привести в холодное место, посадить на неудобный стул и дать промариноваться в таком вот виде часа два — с мешком на голове и кандалами на руках. После этого — клиент будет уже мягоньким. А вы с ним уже с позиции «извините, ошибочка вышла, давайте поговорим спокойно». Все, симпатия уже есть, некоторая связь между следователем и клиентом установлена, дальше проще. Причем это действует, даже если ты знаешь, что именно сейчас происходит, в меньшей степени, но действует. Вот и сейчас, крайне сомневаюсь, что меня прямо вот в кандалы и в Сибирь хотят отправить или там на двойную виселицу, даже если этот Николай двойной агент СИБ был. Уверен, что нет.
Тем не менее — эти ребята решили накатить. Однако в этом мире я чувствую себя достаточно уверенно, чтобы справится почти со всеми последствиями… да, я все же не являюсь совсем неуязвимым, но ни пуля, ни клинок меня не берут, а восьмидюймовой пушки у них с собой нет. И… да, легенда о Уварове, не для того я тщательно полировал и пестовал Легенду о лейтенанте, чтобы всякие из СИБ об нее походя ноги вытирали. Так что — давим на газ, педаль в пол, а дальше куда вывезет.
— Помилуйте, Владимир Григорьевич… — округляет глаза коллежский асессор: — это же сотрудники Имперской Службы Безопасности!
— А я смотрю и вам они голову задурили, Никанор Петрович, ай-яй-яй. А давайте я им бошки поотрываю, а потом, когда настоящая СИБ подъедет…
— Господи боже… — закатывает глаза худощавый и с козлиной бородкой: — вы двое! Вон из кабинета! — его громилы удаляются немедленно, никаких возражений и даже следа на несогласие. Выдрессированы.
— Владимир Григорьевич, Никанор Петрович — я присяду? — он садится на свободный стул, не дожидаясь ответа. Впрочем, коллежский асессор тут же начинает суетится, достает из комода еще одну чайную пару, посылает кого-то с чайником, кипятку согреть, просит не беспокоится и быть как дома.
— Меня зовут Максим Эрнестович. Но в широких кругах столичных салонов почему-то кличут Торквемадой. — пожимает плечами худощавый и улыбается. Вокруг его глаз тут же собираются мелкие морщинки, и я понимаю, что он намного старше, чем кажется. Сколько ему? Шестьдесят? Семьдесят? Ах, да тут же мир магии, запросто ему и сто лет может быть, барышня Лан рассказывала про Бессмертного Императора, который жил и жил и стареть не собирался лет двести… пришлось отравить.
— Вот, чай не самый лучший, но импортный. Индийский, черный. Если изволите, то и кофей имеется. — суетится коллежский асессор: — вот и кипяточек принесли, есть и печенье и мармелад, вот тут все. А я в коридоре пока подожду, если что понадобится — не стесняйтесь позвать. — и он стремительно испаряется из своего собственного кабинета. Мы с худощавым и седым — остаемся наедине.
— Давно, знаете, хотел с вами поговорить, Владимир Григорьевич. — говорит седой и откидывается на спинку стула, положив ногу на ногу и поигрывая массивной тростью. Набалдашник у трости был выполнен в виде человеческого черепа, вырезанного из слоновой кости. В остальном же вид у седого был вполне себе заурядный, обычный чистенький сюртук, брюки, белая сорочка и шейный платок на мадьярский манер. Туфли. Обычные, вот только мыски туфель из металла.
— И я тоже давно хотел с вами поговорить, Максим Эрнестович. — киваю я и беру чашку с изрядно остывшим чаем: — давненько, да.
— Это неожиданно. Обычно люди не стремятся к близкому знакомству с нашей службой. — говорит седой: — увы, такая сложилась репутация. И почему же вы хотели со мной встретиться?
— Потому что рано или поздно такая встреча все равно бы состоялась — пожимаю плечами: — когда кончаются исполнители — приходят те, кто принимают решения.
— Да уж. С вашей манерой вести переговоры исполнители у нас закончатся достаточно быстро. Вы не пробовали сперва разговаривать, а уже потом головы отрывать?
— Почему же? Вот сейчас и пробую. Пока все идет хорошо. Может позже что-то не срастется.
— Любите вы с огнем играть, Владимир Григорьевич, — говорит седой и ставит трость на пол, уперевшись руками в набалдашник: — но давайте к делу. Ваша амнистия не распространяется на убийство двоих сотрудников СИБ, я уже не говорю о других преступлениях против государства.
— Вот и закончились переговоры… — вздыхаю я, стряхивая невидимые крошки с брюк: — а вы говорите — попробуйте головы не отрывать а говорить, Максим Эрнестович…
— Но… — делает акцент на этом слове седой: — несмотря на это у вас есть шанс заслужить амнистию и для себя и для всех своих… интересантов. Полную амнистию, а не это убожество с ограничениями, выдаваемое хедхантерам. Вы же умный человек, вы же заметили, что эта амнистия не распространяется на преступления против Государя Императора и его интересов. А вы у нас с особым цинизмом убили сотрудников Службы Имперской Безопасности.
— Они были весьма похожи на шпионов из чжурчжэней. Или Хань. Напали на моего командира. Любой, кто нападет на моего командира — рискует обнаружить свою голову… не на своем месте. Вот проснется, а голова в тумбочке.
— Да, да, я уже понял вашу линию зашиты, — морщится седой: — но расследование утверждает, что после атаки на сотрудников вы оставили тела коченеть. Пусть даже холодно было — у вас было от часа до двух, чтобы позвать целителей. Хотя бы разобраться в ситуации. Это делает ваши утверждения сомнительными. И, кстати, такие вот дела не присяжные заседатели разбирают, это юрисдикция закрытого трибунала. Боюсь, что на этом трибунале к вашей позиции не прислушаются. Обвинения довольно серьезны. Каторга — это самое меньшее. А вообще, скорее всего виселица. Однако, вы у нас не просто дворянин, но и Герой Фронтира, так что обязательно заменят на расстрел.
— Расстрел? — представляю как хмурым, морозным утром меня босиком и в исподней рубахе выводят в тюремный дворик и десяток солдат вскидывают винтовки к плечу. Я смотрю в небо, а офицер взмахивает саблей и… пули с визгом отлетают от меня во все стороны! Еще залп! И еще! Рикошетом ранит офицера, он падает, хватается за ногу и матерится, а во двор вкатывают осадную пушку на гусеницах… смешно.
— Насколько я слышал — повесить человека лишь раз можно, веревка оборвалась — свободен. Эти же правила верны и насчет расстрела? Тогда пожалуйста давайте не будем тянуть, пальните в меня пару раз из револьвера и я домой пойду. — предлагаю я: — чего время терять.
— К сожалению в отношении смертной казни действует лишь одно правило — продолжать процесс, пока казнимый не будет казнен. То есть до прекращения жизнедеятельности. — продолжает Максим Эрнестович: — и… вы так уверены
