— Ну что мне сделать?! — бессильно воскликнула Дарси.
— Сходи в церковь на исповедь, ибо ты согрешила.
В этот же день Алистрина отправилась в дублинский штаб и настояла на разговоре с командиром О'Доерти:
— Я больше так не могу, дайте мне хоть какое-нибудь задание, иначе я свихнусь в четырёх стенах.
— Ещё не время, — говорил он, — В Лондон вас никто пока не отправит.
— К чёрту Лондон. Дайте хотя бы сплавать до Манчестера. Оружие ведь нужно всегда.
— Оружие, а не та рухлядь, которую вы всё время привозили.
— Это сборное оружие после починки, а не рухлядь, и оно намного дешевле нового.
— Зато ненадежно. Знаете как неприятно, когда в вас целится армейский патруль, а ваш автомат заклинило?
— Хорошо, я согласна с критикой. Да, такое бывает, но всё-таки не часто. Новенькие с конвейера стволы тоже нередко клинит. Может у вас появились деньги? Я слышала, американская диаспора прониклась нашими страданиями и борьбой. Так давайте пустим их пожертвования на закупку оружия поновее. Я подниму старые связи, дайте мне только слетать в Брюссель, там всегда можно договориться о покупке списанного натовского оружия.
— Нет, не сейчас, — был ей непреклонный ответ. — Снабжением занимаются другие люди. Ждите, пока ваши навыки не понадобятся бригаде.
И пришлось ждать. Жизнь в одном доме с Дарси стала невыносимой обязанностью, почти тюремным заключением. Но условия заключения стали ещё невыносимее после того как ольстерский совет рабочих под предводительством лоялистов устроил всеобщую забастовку в знак протеста против разграничения власти в Ольстере между Ирландией и Британией. В первый день закрылось большинство фабрик. Вооруженные люди патрулировали гавань, не выпуская суда и не впуская. Когда электростанция прекратила свою работу, вынуждены были закрыться оставшиеся фабрики, что и не думали участвовать в забастовке. Совет армии Ольстера следил, чтоб ни один человек не посмел вернуться на рабочее место под страхом получить пулю. Именно таким протестанты видели мирный гражданский протест.
В обесточенных домах жить стало сразу как-то неуютно. Свет давали на несколько часов в день, а в остальное время ни посмотреть телевизор, ни послушать радио, ни включить утюг. Всё время приходилось думать, холодильник разморозится окончательно или удержит хоть немного холода до следующего включения?
На следующий день в магазинах резко обозначилась нехватка молока.
— Ну, это уже дикость, — возмущались люди в очереди. — Коровы не бастуют, они пасутся и доятся строго по часам. Им вымя в узел не завяжешь и вырабатывать молоко не запретишь.
— Это служба грузоперевозок забастовала.
— А где тогда молоко? Что с ним делают?
— В землю выливают.
Алистрине вспомнились далекие годы, когда она была гражданкой Баварской Советской Республики, что просуществовала аж целый месяц. Тогда белая армия тоже решила устроить продуктовую блокаду простым жителям Баварии, вовсе не призывавших к себе русских коммунистов, которые пришли и захватили власть сами. Тогда молоко, что везли из соседних земель, перехватывали на границе и просто выливали на землю. Варварство, что ещё сказать.
На второй день забастовки профсоюзные лидеры всё же сообразили, что есть службы, работу которых останавливать не стоит и любезно разрешили работать пищепрому, больницам, фермерам, водопроводу, школам, угольщикам и почте. В этот список собирались включить и пабы, но жены бастующих резко выступили против, ибо в нежданно образовавшееся свободное время их мужья успели бы спиться.
В небольших католических городках всё было куда спокойнее — вооруженные лоялисты не врывались в цеха, не закидывали заводы «коктейлем Молотова» и не выгоняли рабочих прочь — подобное лоялисты вытворяли в Белфасте, где их позиции были сильны.
— А почему мы, собственно говоря, не вмешиваемся? — подняла вопрос Алистрина на очередном собрании в штабе бригады. — Сейчас получается так, что реальную власть в городе держат лоялисты. Это они решают, будет в наших домах свет или нет, будет ли еда в магазинах, кому работать, кому нет. Мы-то почему это терпим?
— А что вы предлагаете? — спросил командир бригады. — Тоже объявить какой-нибудь бойкот?
— Тогда нас точно всех расстреляют на месте, — прокомментировал здоровяк Джо, — как говорится, что позволено Юпитеру, не позволено быку.
— Всё не так просто, как кажется на первый взгляд, — продолжал командир, — эта тонкая политическая игра, которую придумал Лондон.
— Я понимаю, — согласилась Алистрина, — что Лондон хочет сделать вид, будто он согласен на разделение власти, а вот протестантские жители Ольстера вроде как этого не хотят. Я понимаю, что это игра на публику, что вооруженные лоялисты создают видимость всеобщего протеста, в то время как протестантские рабочие хотят вернуться на фабрики, а их не пускают. Мы-то чем можем ответить? В конце концов, страдают от всего этого и католики.
Но ответа не было. Не появилось его и вечером, когда пришла новость, что армия разбирает баррикады на улицах, провоцируя этим стычки католиков и протестантов, а лоялистский снайпер успел убить женщину.
На следующий день новости пришли и из Ирландии — в Дублине и Монахане прогремело четыре взрыва, убито тридцать три человека, ранено триста. Такого кровавого теракта не было за всё время конфликта католиков и протестантов в Ирландии. Лоялисты не ВИРА, они не предупреждают о взрыве за тридцать минут.
В забастовочном комитете заявили, что очень рады бомбежкам Дублина, и в войне с Ирландией они могут посмеяться над ней. Британские власти делали вид, что ничего страшного не происходит и забастовка вскоре сойдет на нет.
К четвёртому дню забастовки перестала работать почта, бензина на всех не хватало; на пятый — власти Ольстера объявили чрезвычайное положение; на шестой — по телефону можно было дозвониться только в экстренные службы.
На седьмой день состоялся марш «Вернёмся к работе», когда двести рабочих фабрик и верфи попытались призвать людей одуматься, не слушать лоялистский забастовочный комитет, который ведёт Ольстер к экономическому коллапсу, и вернуться на службу. За эти политически невыверенные лозунги лоялисты избили участников марша. В этот день тринадцатилетней девочке оторвало ноги миной.
И каждый день от бомб и стрельбы лоялистов погибали люди. Власти дрогнули — они обещали отложить разграничение власти на три года. Но забастовщикам этого было мало. Они желали, чтобы разграничение не состоялось никогда.
На плечи армии легла работа электростанций и снабжение бензином, с чем она справлялась из рук вон плохо. Премьер-министр Британии назвал забастовщиков паразитами и нахлебниками. В ответ оскорбились все протестанты Ольстера, и на следующий день даже сомневающиеся и терпящие убытки, вышли поддержать забастовку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
