Эпинэ с сомнением поглядел на застилавший кровать мех — ему показалось, что в белой шерсти кто-то копошится, и тут отворилась дверь, пропуская девятерых красоток. Робер был готов поклясться, что он отобрал не больше четырех, но кагетское гостеприимство имело свои законы.
Девы были закутаны в разноцветные плащи, под которыми, судя по всему, ничего не было. Робер, хоть и был заранее предупрежден, растерялся и молча опустился на край кровати. Видимо, он поступил в соответствии с каким-то местным обычаем, потому что гостьи бросились к нему, словно упырихи из страшных сказок. Две принялись стягивать с талигойца сапоги, третья схватилась за и без того расстегнутый пояс, четвертая протянула красные когти к колету. Вспомнив, что дворянин должен достойно перенести то, что не в силах изменить, Иноходец закатил глаза, позволяя делать с собой все, что в этих краях почиталось правильным.
3
Дорога до Равиата заняла не неделю, а три дня. Выбирая между невежливостью и смертью, Робер предпочел первое и, сославшись на эсператистский пост, покинув владения то ли свояка Виссифа-ло-Лаллиона, то ли двоюродного внучатого племянника Серона-ло-Гискуляра, попросил ехать без остановок. Иноходец понимал, что второй подобной ночи с последующим утром он не выдержит.
Проснувшись под крышей пожирателя улиток, Робер чуть не убил поднявшегося к нему в спальню гогана-толмача, честно сберегшего Клемента от местных кошек и собак. Оба — и Каллиоль, и крыс — были до безобразия благополучны, у них не болела голова, их не мутило, им никакие девки не мешали спать. Именно тогда Робер и принял решение наступить на горло местному гостеприимству, изрядно озадачив радушного хозяина. Проклятый казарон с утра выглядел изрядно потрепанным, что не мешало ему говорить о шестнадцати видах дичи, замоченных в виноградном уксусе к вечернему пиру. Теперь, подъезжая к столице, Эпинэ гадал, слопал ли улиточник приготовленные яства сам или остановил на большой дороге безвинных проезжих и загнал в свой замок.
Сопровождающие талигойца казароны были заметно недовольны спешкой и вынужденной умеренностью, зато охранники-барсы стали глядеть на чужака чуточку благосклонней. Эпинэ это льстило. Вообще-то Роберу должны были быть ближе верящие в Создателя кагеты, но их лающий язык, неимоверные имена и чрезмерное гостеприимство вызывало у талигойца лишь одно желание — побыстрее убраться назад. Бириссцы хотя бы молчали и не пытались его умертвить при помощи жареного мяса и вина. И все равно, если б не Каллиоль — Эпинэ к концу пути начал бы кусаться.
Гоган, которого признал даже Клемент, соблаговоливший занять одну из седельных сумок толмача, как мог, развлекал гостя, охотно отвечая на его вопросы. Правда, не на все, но Эпинэ и без посторонней помощи заметил, что Кагета живет отнюдь не столь роскошно, как могло показаться из замка треклятого обжоры. Грязи и бедности здесь хватало, Робер не сразу привык к тому, что в Кагете всех дворян называют казаронами, и среди них бывают как полуцари, так и полунищие, все имущество которых состоит из жены, десятка детей, парочки крестьян, хромой клячи и оравы тараканов.
Казароны, даже самые голоштанные, считали себя равными первым вельможам и усиленно презирали торговцев, ремесленников и крестьян, ну а бириссцы презирали всех кагетов оптом и в розницу, но, странное дело, веками кушали из их рук.
Робер знал, что союз барсов и казарии вынужден. Если б не бирисские клинки, Кагету давным-давно подмяла бы Холта или Нухутский султанат. Если б не кагетские мясо и вино и не купленное на равиатские деньги гайифское оружие, бириссцам пришлось бы самим пасти коз и овец, а седые воины почитали крестьянскую работу величайшим позором. Теперь барсам предстояло разорить житницу Талига, что, по мнению Енниоля, должно было расшатать трон Олларов. Игра казалась беспроигрышной, иначе казар на нее бы не согласился. Хитрости и пронырливости Адгемара позавидовала бы любая лиса.
Кагетского правителя прозвали Белым Лисом, не только по причине роскошных седин и родового герба. Адгемар прозвищем откровенно гордился, что не помешало ему казнить какого-то казарона, помянувшего кличку Его Величества не с восхищением, а со смехом — дескать, на каждого лиса рано или поздно найдется волк или охотник. Возможно, так оно и было — Робера Эпинэ не волновало, кто и когда свернет голову казаронскому монарху, лишь бы Адгемар исполнил то, за что ему заплатили.
Раздавшийся под ухом рык Виссифа оторвал Робера от очередного переливания из пустого в порожнее. Похоже, у него в голове осталось только две мысли — о Мэллит и о том, что он сыт Кагетой по горло, сыт в прямом и переносном смысле.
— Казарон говорит, — перевел Каллиоль, — что сейчас мы увидим стены Равиата.
— Ответьте казарону, что я счастлив, — буркнул Иноходец.
Толмач или не понял насмешки, или решил ее не замечать и что-то быстро сказал по-кагетски. Виссиф радостно ответил, гоган перевел, Эпинэ произнес очередной граничащий с оскорблением комплимент. Завязалась оживленная беседа.
Глава 9
Оллария
«Le Deux des Coupes»[117]
1
Вестником счастья стал кансилльер, хотя впервые после болезни вышедший на улицу Дик не сразу понял, в чем дело, а, поняв, не поверил собственным ушам. Ее Величество удостаивает его личной аудиенцией. Личной! Сегодня! Сейчас! Дикон уставился на эра Августа, и тот невольно усмехнулся.
— Я был против, Дикон, но Катарина настояла. Она хочет говорить с тобой наедине, и я был вынужден пообещать ей встречу, иначе было бы еще хуже.
— Хуже?
— Катарина рискует, тайно принимая молодого человека, и не какого-нибудь «навозника», а герцога Окделла. Я пытался ей это объяснить, но безуспешно. До сегодняшнего дня Ее Величество проявляла похвальную осторожность, избегая бесед наедине с кем бы то ни было, но к сыну Эгмонта Окделла у нее особенное отношение. Надеюсь, ты будешь достаточно разумен и никому не проговоришься о вашем свидании.
— Клянусь Честью!
— Я не сомневаюсь в твоих намерениях, но ты можешь случайно проболтаться. Если, к примеру, слишком много выпьешь.
— Я не пью. Матушка мне говорила.
— Совсем не пить не слишком разумно, Ричард. Это возводит барьер между тобой и другими людьми, другое дело, что нельзя терять меру. Если ты за вечер выпьешь бутылку-другую, с тобой ничего не случится, но о вине мы поговорим потом. Сейчас мы с тобой отправимся в аббатство Святой Октавии, где раз в неделю молится Ее Величество, а затем отдыхает в монастырском саду. Аббатиса — наш друг, хоть и олларианка. Она понимает, что у нас нет иной возможности встречаться без свидетелей. Мы все рискуем, но больше всех королева, Дорак ищет повод для развода.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
