Пол молчал, и горько ему было. Наконец их отношения предстали перед ним в совсем ином, беспощадном свете. Это она с ним играла, а не он с ней. Она осуждала его, но держала это про себя, и льстила ему, и презирала его. Презирает его и сейчас. В нем проснулся беспощадный голос разума.
— Тебе надо выйти за человека, который перед тобой преклоняется, — сказал он. — Тогда ты сможешь вертеть им как угодно. Многие мужчины будут перед тобой преклоняться, если ты доберешься до самых сокровенных свойств их натуры. За такого тебе и надо выйти. Такой никогда не будет рваться от тебя прочь.
— Благодарю! — сказала Мириам. — Но больше не советуй мне выйти за кого-нибудь еще. Ты уже раньше мне советовал.
— Хорошо, — сказал Пол. — Больше не буду.
Он сидел молча, и чувство у него было такое, будто не он нанес удар, а его ударили. Восемь лет дружбы и любви, восемь лет его жизни прошли впустую.
— Когда ты это решил? — спросила Мириам.
— Твердо решил в четверг вечером.
— Я знала, этого не миновать, — сказала она.
Ее слова доставили ему горькое удовольствие. «Прекрасно! — подумал он. — Раз она ждала этого, значит, это не застало ее врасплох».
— А Кларе ты что-нибудь сказал? — спросила Мириам.
— Нет. Но теперь скажу.
Мириам помолчала.
— Ты помнишь, что ты мне говорил в прошлом году в доме моей бабушки… нет, даже в прошлом месяце?
— Да, — ответил Пол. — Помню! И это были не пустые слова! Я не виноват, что у нас ничего не получилось.
— Ничего не получилось, потому что тебе захотелось чего-то еще.
— У нас все равно ничего бы не получилось. Ты ведь никогда в меня не верила.
Мириам странно засмеялась.
Пол молчал. Его переполняло чувство, что Мириам его обманула. Он думал, она преклоняется перед ним, а она его презирала. Она позволяла ему болтать невесть что и не возражала ему. Предоставила ему бороться в одиночку. Но ему не давала покоя мысль, что она презирала его, а он думал, она его боготворит. Не должна она была молчать, когда видела, что он ошибается. Она вела нечестную игру. Как он ее ненавидит. Все эти годы она обращалась с ним как с героем, а втайне думала, что он дитя, глупый ребенок. Тогда почему же она позволяла глупому ребенку делать глупости? Сердце Пола ожесточилось.
Мириам переполняла горечь. Она знала… да, конечно, знала! Постоянно, когда он был не с нею, она оценивала его, видела, как он незначителен, глуп, какая он посредственность. Она даже оберегала от него свою душу. Пол не сбил ее с ног, не поверг ниц, даже не так уж ранил. Она знала заранее. Только почему же и сейчас, в эти минуты, она ощущает его странную власть? Его движения — и те завораживают, словно гипноз какой-то. И однако, он презренный, вероломный, изменчивый, жалкий. Откуда у нее эта зависимость от него? Почему движение его руки волнует ее, как ничто на свете? Почему так привязана она к нему? Почему даже сейчас, стоит ему глянуть на нее и чего-то от нее потребовать, и она подчинится? Подчинится его мелочным повелениям. Но, когда придет час не ей ему подчиниться, а ему — ей, она возьмет над ним власть и наверняка поведет, куда захочет. Она уверена в себе. Вот только то новое влияние! А, не мужчина он! Он дитя, которое требует новую игрушку. И как бы он ни был привязан душой, его это не удержит. Что ж, придется ему уйти. Но, когда он устанет от своей новой игрушки, он вернется.
Пол долбил землю, пока Мириам до смерти это не надоело. Она встала. Он сидел, сбрасывая комья земли в ручей.
— Зайдем выпьем здесь чаю? — предложил он.
— Хорошо, — согласилась Мириам.
За чаем они болтали о чем попало. Пол держал речь о своей любви к орнаменту (на что его натолкнула гостиная домика, в котором они сидели) и о красоте, которая в нем заключена. Мириам была холодна и тиха. По дороге домой она спросила:
— И мы не будем видеться?
— Не будем… разве что изредка, — ответил Пол.
— И переписываться не будем? — язвительно спросила она.
— Как хочешь, — ответил он. — Мы не чужие… что бы ни случилось, чужими мы не станем. Я иногда буду тебе писать. А ты — как хочешь.
— Понятно, — резко ответила Мириам.
Но Пол был уже в том состоянии, когда ничто больше не ранит. Он решительно расколол свою жизнь. Для него было большим ударом, когда Мириам сказала, что их любовь была постоянным сраженьем. Все остальное уже неважно. Если их любовь так мало значила, стоит ли волноваться, что ей пришел конец.
Пол расстался с Мириам в поле, в конце тропинки между живыми изгородями. В своем новом платье она одна пошла к дому, где должна будет предстать перед своими домашними, а Пол замер на дороге, с болью и стыдом думая, что заставил ее страдать.
Пытаясь вернуть себе самоуважение, он зашел в «Ивушку» выпить стаканчик. Четыре девушки, которые приехали на денек за город, сидели, скромно попивая пиво. На столе лежали шоколадные конфеты. Пол со стаканом виски присел по соседству. Он заметил, что девушки перешептываются и подталкивают друг друга локтями. Наконец одна, бойкая темноволосая красотка, наклонилась к нему и предложила:
— Хотите шоколадку?
Остальных насмешила ее лихость.
— Ну что ж, — сказал Пол. — Дайте мне какую покрепче… с орехом, с кремом я не люблю.
— Вот, нате, — сказала темноволосая, — эта с миндалем.
Она двумя пальцами взяла конфету. Пол открыл рот. Она сунула ему в рот конфету и покраснела.
— Вот милочка! — сказал Пол.
— А мы подумали, вы такой грустный, — сказала она, — они и подбили меня предложить вам шоколадку.
— Я не прочь и еще одну… с другой начинкой, — сказал Пол.
И вот они уже смеются все вместе.
Домой он вернулся в девять, когда уже темнело. Он вошел молча. Мать ждала его, с тревогой поднялась.
— Я ей сказал, — объявил Пол.
— Я рада, — с огромным облегчением отозвалась мать.
Он устало повесил шапку.
— Я сказал, между нами все кончено.
— Правильно, сынок, — сказала мать. — Сейчас ей тяжко, но в конечном счете так будет лучше. Я знаю. Ты ей не подходил.
Пол неуверенно засмеялся и сел.
— Я так повеселился с девушками в трактире, — сказал Пол.
Мать посмотрела на него. Сейчас он не помнил о Мириам. Он рассказал ей о подружках, с которыми познакомился в «Ивушке». Миссис Морел все смотрела на него. Странной казалась его веселость. За нею скрывались ужас и страдание.
— Теперь поужинай, — очень ласково сказала миссис Морел.
Поев, он сказал с тоской:
— Она говорит, я никогда ей не принадлежал, ма, и вначале тоже, так что для нее это не неожиданность.
— Боюсь, она еще надеется, что это не конец.
— Да, — согласился Пол. — Наверно.
— Ты увидишь, это лучше, что вы расстались, — сказала мать.
— Не знаю я, — безнадежно сказал он.
— Оставь ее в покое, — сказала мать.
Итак, Пол оставил Мириам, и теперь она была одна. Очень мало кому было до нее дело и почти ни до кого не было дела ей. Она осталась одна, замкнулась в себе и ждала.
12. Страсть
Своим искусством Пол мало-помалу стал зарабатывать на жизнь. Фирма Либерти взяла у него несколько написанных красками эскизов для узорных тканей, и можно было продать еще в два-три места узоры для вышивок, для напрестольной пелены и другие подобные работы. Сейчас он предлагал не очень много работ, но мог предложить больше. К тому же он подружился с художником фирмы керамических изделий и учился искусству своего нового знакомца. Прикладное искусство его очень привлекало. В то же время он неспешно трудился над своими картинами. Он любил писать большие фигуры, полные света, но не просто сотканные из света и отбрасывающие тень, как у импрессионистов; фигуры, довольно четко очерченные, словно бы светились, как иные изображения людей у Микеланджело. И писал он их на фоне пейзажа, соблюдая, как он полагал, верные пропорции. Работал он главным образом по памяти, изображая всех, кого знал. Он твердо верил, что работы его хороши и ценны. Несмотря на приступы уныния, на робость, наперекор всему в работу свою он верил.
В двадцать четыре года он впервые уверенно сказал матери:
— Мама, я буду выдающимся художником.
Она фыркнула на свой особый лад. Будто не без удовольствия пожала плечами.
— Прекрасно, мой мальчик, поживем — увидим, — сказала она.
— И увидишь, голубка! Придет время — еще загордишься!
— Я и так довольна, мой мальчик, — улыбнулась мать.
— Но кое-что тебе придется менять. Как ты ведешь себя с Минни!
Минни была их маленькая служанка, девчонка четырнадцати лет.
— А чем плоха Минни? — с достоинством спросила миссис Морел.
— Я слышал ее нынче утром, когда ты вышла под дождь за углем, — сказал Пол. — «Ой, миссис Морел! Я ж сама хотела сбегать». Оно и видно, как ты умеешь обращаться со слугами!
