В поле зрения короля попала череда украшавших стены тронной залы гобеленов. Огромные вытканные в Нормандии яркие полотна живописали непрерывную историю захватов и завоеваний. Скачущие с копьями наперевес под градом стрел рыцари, отрубленные головы, коленопреклоненные правители, оплакивающие павших жены. Все это Филиппу Августу приходилось не раз видеть воочию.
Большая часть правления короля прошла в борьбе с беспокойным соседом — Англией. Конечно же, немало хлопот причиняли Филиппу и собственные французские непокорные вассалы, лишь на словах признававшие сюзеренитет короны, а на деле проводившие свою собственную, выгодную лишь себе политику. Но Англия — случай особый, тем более что английский король обладал целым рядом областей во Франции, а потому формально являлся подданным Филиппа. Все началось с того, что лет двадцать тому назад Филипп поручил жениху своей дочери Артуру Бретонскому хорошенько проучить зарвавшихся англичан и отвоевать у них область Пуату. Но правитель Британии Иоанн, прозванный Безземельным, несмотря на то, что приходился Артуру дядей, захватил его в плен и собственноручно убил. Узнав об этом, вернувшийся из похода в северную землю Филипп сразу приступил к решительным действиям. Как и предполагали обычаи того времени, он пригласил Иоанна, как вассала Франции, к себе на суд, обвиняя его в убийстве. Естественно, что английский король на подобное требование ответил отказом. В ответ Филипп незамедлительно ввел войска в Нормандию и захватил ее. Устье Сены с городом Руаном оказалось в руках французов, что в военном отношении имело решающее значение. Под ударами войска Филиппа пали Нормандия, Анжу и Пуату. Теперь владения французской короны простирались на юг от Луары, а Бретань признала зависимость от Филиппа.
И тогда, с гневом вспоминал Филипп, проклятый римской церковью Иоанн, сговорившись с германским императором Оттоном и герцогом фландрским Львом решил нанести французскому королевству предательский удар в спину. Филипп выступил навстречу объединенной армии союзников и при Бовине нанес ей сокрушительный удар. Война была прекращена, и теперь владения Франции доходили уже до Гаронны. Вскоре умер Иоанн, а его наследник Генрих, преклонявшийся перед куртуазными французами, даже не помышлял о том, чтобы вернуть подвластные его отцу земли. Филипп Август очень гордился тем, что именно ему удалось сделать столь многое для объединения королевства, прежде существовавшего лишь на листе пергамента.
Но оставался еще непокоренным богатый Юг, где окопался шурин покойного Иоанна, потворщик еретиков, граф Раймон. Испанцы с завистью поглядывали на эти земли, и король Франции не мог допустить отторжения столь выгодных во всех отношениях территорий. Похоже, пылких призывов Рима и бесстрашия сражавшегося во главе северных рыцарей грозы неверных, Симона де Монфора, оказалось мало. Пришла пора вводить в Лангедок регулярные королевские войска. Но для этого нужен был подходящий повод и, по мнению короля, сегодня он как раз и представился.
Двери залы распахнулись, и гулко стуча по мозаичному полу, к трону быстрыми шагами приблизился Амори де Монфор. Его бархатный красный камзол был расшит вставшими на дыбы львами. Рухнув на колени, он коснулся губами мыска сапога короля.
— Встаньте, доблестный Амори, — довольно холодно промолвил король, возложив свои ладони на простертые к нему руки отпрыска де Монфоров.
— Ваше величество, — отчетливо произнес последний, так и не подняв головы, — перед лицом собравшихся здесь пэров Франции и предводителей духовенства с этого часа и до самой своей смерти я ваш человек.
Бешено бившееся сердце, казалось, вот-вот выскочит из его груди. Подоспевший к нему взмокший под тяжестью парадной аббатской ризы Сито уже держал наготове оправленное в золотой оклад Евангелие.
— Встаньте, благородный Амори, — повторил Филипп Август, — и на святом писании поклянитесь до конца дней своих служить мне верой и правдой.
Амори де Монфор поднялся с колен и, положив руку на Евангелие, поклялся свято исполнять свои вассальные обязанности перед королем.
Внимательно выслушав его, Филипп Август как бы нехотя сошел с трона и приблизился к Амори, поцеловал его при всех в щеку. Припав на одно колено, наследник рода Лямори, послушно протянул государю открытую ладонь. Не промолвив ни слова, король вложил в нее дорогую, шитую жемчугом замшевую перчатку. Затем, резко повернувшись, он вновь занял свое место на троне.
Амори встал, бережно прижимая к груди королевский дар.
— Отныне вы — вассал короля, — возвестил Сито, поднимая над его головой ослепительно сверкающее Евангелие. — А его величество — ваш верный сюзерен.
После чего стал перечислять де Монфору все его новые обязанности. Не дослушав весьма пространный перечень, король нетерпеливо махнул рукой.
— С этого дня вы будете пребывать при моем дворе, барон Лямори. Мы рады, что вы поступили благородно, передав нам все владения и титулы, доставшиеся вам от отца после похода на Юг. — Король смерил Амори испытующим взглядом. — Но распоряжаться судьбой целых стран — это удел помазанников божьих, а отнюдь не простых смертных, — он резко повысил тон, — пусть даже они такие герои, каким был ваш отец. А теперь ступайте. С завтрашнего дня мы желаем ежедневно видеть вас при дворе.
Когда Амори покинул зал, король, улыбнувшись, обратился к окружавшей его свите.
— Для вторжения на юг нам нужен был повод. Я не могу допустить, чтобы на переданных мне в вечную собственность владениях хозяйничали еретики, предатели и изменники. Пора собирать большое войско, господа. Нас ждет очередная война. И цель ее — окончательное объединение нашей дотоле разобщенной державы. А теперь, — он выдержал паузу, — я приглашаю вас всех в трапезные покои на пир в честь сегодняшнего знаменательного события.
— Да здравствует король! — хором ответили собравшиеся в зале.
Окрыленный Амори летел по гулким коридорам душного каменного дворца, торопясь поскорее глотнуть холодного апрельского воздуха. Никогда прежде он еще не испытывал такого облегчения. Тяжелое бремя власти вместе с сопутствующей ей ответственностью сегодня упало с его плеч.
* * *
— Отче, а кто такие катары? — обратился восьмилетний Доминик к зажигавшему лампаду Бернару.
Потрескивающий язычок голубоватого пламени высветил в полумраке часовни висевшее на стене бронзовое распятие. С озабоченным видом священник воззрился на черноволосого скромного отрока, молитвенно сложившего руки на груди. В широко раскрытых зеленых глазах мальчика сквозило неподдельное любопытство.
